Андрей Саломатов

ДЕВУШКА В БЕЛОМ С ОГРОМНОЙ СОБАКОЙ

Повесть, окончание

3

Да, богата была столица злачными заведениями. Только на Таганке можно было насчитать не менее десятка. Одна «Сказка» чего стоила. Это та, что на углу Таганской улицы и Товарищеского переулка. Чего там только не было, в этом уютном двухэтажном особнячке. И столовая, она же распивочная, и пивная, где собиралась вся таганская шатия, и пельменная. Правда, пельменную быстро закрыли, и «Сказке» вернули прежний статус — пивной. Говорят, из-за того, что там мраморной столешницей какому-то бедолаге голову вдрызг размозжило. Пьяненький был, уснул за остывшей порцией пельменей, да поскользнулся, а поскользнувшись, подбил одноногий стол с двухпудовой столешницей. Так и помер в бульоне от недоеденных пельменей — сказка, а не смерть. Что ж, спать стоя тоже нужно уметь.

А какой москвич не помнит Покровские ворота тех приснопамятных времен с их четырьмя знаменитыми пивными? Вот уж где шумел «родной Марсель». И еще как шумел! Когда закрывалась одна из пивных, посетители перебирались в следующую. Закрывались две — не беда, две остальные гостеприимно распахивали свои двери перед всеми страждущими: трезвыми и пьяными, униженными и возвысившимися, денежными и согласными на то, что остается после денежных. Например, в «мебельной» пивной, это та, что у мебельного магазина, одно время частенько простаивал министр. Все знали, кто он такой, и при встрече почтительно говорили ему: «Здравствуйте, Сергей Петрович. Приятного аппетита». И Сергей Петрович важно отвечал кивком головы.

Рядом с министром почти все время находился врач, то ли терапевт, то ли педиатр, но не личный врач Сергея Петровича, а такой же, как и он, посетитель. Были в этой компании и известный журналист, и доктор наук — химик, и актер театра и кино, он же солист елоховского хора — бас-профундо. Когда артист за кружку пива исполнял какую-нибудь пустяковую арию, стекла в окнах тихонько дребезжали, а кружки подпрыгивали на столах, расплескивая пиво.

Простаивали там и поэты, и писатели, и художники разной известности. Хорошая компания, интересная, а связывало этих людей то, что все они были бывшими. Бывший министр, бывший врач, бывший литературный критик, вот разве что художник оставался художником, да и то потому, что рядом с пивной у него была мастерская, а, как известно, имея мастерскую, человеку совершенно необязательно ежедневной работой подтверждать свое право называться художником.

А в основном в покровских пивных стоял народ как народ. Таких в любой пивной хоть пруд пруди. Эта, так сказать, основная масса, как и в театре, была удивительно разнообразной: девочки с вульгарными раскрашенными личиками, представительные мужья, зашедшие на пару кружечек, высоколобые философы, нашедшие здесь себе слушателей и даже учеников, редкобородые поэты с усталой ненавистью в глазах, жучки, бичи, различные прохиндеи и даже иностранцы. Этих было видно издалека. У них на лицах была написана готовность принять любую кару за любовь к экзотике и преступное любопытство. В общем, театр со всеми его комедиями, трагедиями и публикой, жаждущей полновесных развлечений.

Именно в «мебельную» пивную и отправились Зуев с Шуваловым. До ее закрытия оставалось более трех часов, а за это время, да с деньгами, можно было не только «поправиться», но и войти в новый виток этого сумасшедшего штопора.

По дороге от метро к пивной Зуев не переставал жаловаться на головную боль и тошноту. Один раз он даже забежал в подворотню, но почти сразу выскочил оттуда с побелевшим, испуганным лицом.

— Кого ты там увидел? — поинтересовался Шувалов.

— Собаку, — на ходу выдохнул Зуев. — Очень на волка похожа.

— На медведя, наверное, — пошутил Шувалов.

— Я серьезно, — ответил Зуев, — и глаза какие-то мертвые. Фу, черт. Честное слово, мертвые и почему-то человеческие. А морда злая, как... — Зуев хотел сказать «у собаки», но вовремя сообразил, что Шувалов подхватит каламбур и опять скажет какую-нибудь дребедень.

— Допился ты, братец, — хохотнул Шувалов, — волки, крысы, черти, кровавые мальчики в глазах... Неправильный образ жизни ведешь. Нехорошо.

Они пробрались сквозь толпу пьющих посетителей и вошли в пивную. Гомон стоял такой, что говорить приходилось в полный голос. Отыскав свободные кружки и разменяв деньги, друзья наполнили кружки пивом и принялись искать себе место. Пока они ходили из одного зала в другой, Шувалов ругался, проклиная тесноту и вонь, но когда они все же пристроились на углу столика, он, будто не было всех этих долгих блужданий, продолжил прерванный разговор:

— Я месяц назад в метро встретил девушку. Блондинка, вся в белом, глаза голубые. Песня, а не девушка. Стоит, голубушка, смотрит на меня как ягненок и глаз не опускает. Народу было много, не протолкнуться. Так мы и смотрели друг на друга, пока я до своей станции не доехал. Очень жалел потом, что не познакомился. И ведь не спешил никуда. Мог вполне проехать с ней пару остановок. А здесь, неделю назад, смотрю, опять она. И тоже в метро. Заметил я ее только перед самой своей остановкой. Почувствовал, кто-то смотрит. Поворачиваюсь — она, дорогуша. Глаза пуще прежнего ясные и невинные. А я как раз спешил на «бардак». Мне бы сообразить, что «бардак» никуда не денется. Нет, автоматом выскочил. Потом всю дорогу волосы на голове рвал. И что ты думаешь? Вчера увидел ее на улице. Хотел из машины выскочить, а там перекресток, у светофора. Пока промешкался, стало поздно. Она на переходе стояла. Стоит и смотрит на меня — заметила. Ох, Сашка, какие у нее глаза — олень, Христос и Венера Боттичелли. А фигура! И вот ведь как не везет. В Москве три раза встретились и не познакомились. Ну, бывает же такое.— Шувалов совершенно искренне расстроился. Его потянуло на мрачное, и он вспомнил, как несколько лет назад собирался жениться на дочке одного бездарного, но очень удачливого писателя. Брак не состоялся. Папа-писатель поднял страшный шум. Пообещал упрятать зарвавшегося оборванца либо в Кащенко, либо в тюрьму, и Шувалов отступил. Знал, что папа не задумываясь поломает ему жизнь, поскольку его писательская деятельность была лишь красивым фасадом, а что за ним — все знали, но об этом не принято было говорить.

Расчувствовавшись, Шувалов заодно отматерил и своих бывших тещу с тестем, а с них перешел на цены и порядки. Так бы и договорили они до закрытия, если бы к ним не подошла странного вида девушка лет восемнадцати. Она была высокой, изящной, с милой детской мордашкой, но удивительно неряшливо для своего возраста одета. Девушка заговорщицки подмигнула и показала Шувалову мужские часы без ремешка. Часы были не новые, пролетарские и не интересные даже для разглядывания. Шувалов, едва бросив на них взгляд, отрицательно помотал головой.

— Десятка, — не скрывая надежды, сказала девушка.

— Ну и что — десятка? — ответил Шувалов. — Куда мне их девать? Вон, хочешь, купи банджо.

— Ты выпить, что ли, хочешь? — поинтересовался Зуев.

Девушка радостно кивнула и убрала часы в карман мятого пальтишка.

— Ну, с этого и надо было начинать, — важно сказал Шувалов.— Только здесь как-то не очень.

— Да, — с тоже же значимостью поддержал его Зуев. — Пиво — помои. Народу как на вокзале.

— Воздух несвежий, — подхватил Шувалов и обратился к другу: — В «Золотой рожок»?

— Ни в коем случае! — возмутился Зуев. После двух кружек он почувствовал себя лучше и уверенней. — В «Каштан», конечно. И поприличнее, и поближе, и давно там не были. И вообще, с девушкой... — он картинно приподнял одну бровь и даже привстал на цыпочки. — В «Золотой рожок» нужно ходить с шестиствольным пулеметом и тремя телохранителя. Непьющими телохранителями. Чтоб стояли возле столика и вылавливали из воздуха летающие стулья и бутылки.

Девушка слушала болтовню друзей и не знала, серьезно они говорят или издеваются. Заметно было, что она еще не успела сделаться Мальвиной, то есть, завсегдатаем пивных. У нее был замечательный, почти детский цвет лица и яркие осмысленные глаза. Они немного более чем надо блестели, но ведь в пивных пьют не молоко и не ананасовый сок, и блеск глаз здесь скорее норма, чем отклонение от нее.

Еще немного побалагурив, Зуев с Шуваловым учтиво предложили девушке пройти вперед и сами последовали за ней.

Всего несколько минут понадобилось нашей компании на то, чтобы преодолеть расстояние от Покровки до Ждановского парка. У Шувалова не успела высохнуть на губах покровская пена, а Зуев не докурил сигарету, прикуренную в пивной, как они вышли из такси и очутились у входа в известную каждому жителю Таганки шашлычную с ботаническим названием «Каштан». Кто его знает, почему этой шашлычной дали такое романтическое название. Ведь нет в Ждановском парке каштанов, как нет ни платанов, ни кипарисов, ни баобабов. С таким же успехом можно было назвать это заведение общепита «бананом» или «араукарией». Так же играли бы там на электроинструментах «мальчики» в белых рубашечках с концертными бабочками. Так же подавали бы цыпленка табака и оливье, потому как шашлыка в этой шашлычной отродясь не водилось.

Сдав пальто в гардероб, наши друзья поднялись на второй этаж и без труда нашли себе свободный столик. Посетителей было немного, оркестр отдыхал, а официантов не было видно и вовсе. Шувалов долго хлопал в ладоши, вызывая официанта поговорить, а Зуев уже давно плел девушке что-то о заморских странах, где, по его словам, за сотню монгольских тугриков можно купить подержанный воздушный корабль и отправиться на нем в неизведанные, девственные земли, населенные длинношеими жирафами и белыми, как сорочка музыканта, носорогами.

Наконец появился веселый официант. Он жевал на ходу и пальцами делал какие-то знаки музыкантам. Те сразу принялись перемещаться по своей площадке. Они поправляли провода, трогали пальцами струны, подсказывали друг другу ноты и после небольшой паузы вдруг разом ударили по инструментам, да так энергично, что у одного посетителя изо рта вывалился недоеденный кусок курицы, а другой облил свою даму шампанским.

Два часа пролетели как две минуты. Друзья пили водку и закусывали «столичным» салатом. А когда девушка сползла под стол, официант попросил Шувалова вывести ее на свежий воздух.

На улице давно стемнело, и рыжий свет фонарей едва пробивался сквозь мокрые ветви ясеней. Скамейку в этом парке трудно было найти даже при дневном свете, а уж ночью просто невозможно. Позаимствовав у гардеробщика газету, Зуев с Шуваловым расстелили ее под самыми окнами шашлычной, на гранитных ступеньках, и здесь же положили девушку, которая совсем еще недавно так хотела выпить.

Вернувшись на второй этаж, друзья не долго сидели за своим столиком. Зуев расплатился с официантом и потащил Шувалова прощаться с музыкантами. Заодно они продали бас-гитаре надоевшее банджо, прихватили с чьего-то стола распечатанную бутылку шампанского и вскоре очутились на улице. Шувалов — с разбитой губой и вывихнутой правой рукой, а Зуев — с расквашенным носом. Но что такое разбитая губа и расквашенный нос? Мелочь жизни. Люди гораздо менее пьяные, чем наши герои, падают с последних этажей высотных домов и остаются целехонькими, а на следующий день рассказывают на службе о свободном полете. Люди гораздо менее пьяные на полной скорости всаживают свои автомобили в столбы и деревья, дома и другие автомобили и опять же остаются живыми и невредимыми. Такое впечатление, будто пьяного человека вообще невозможно ни убить, ни покалечить. Бросай его с самолета, крутись на нем танковыми гусеницами, он все равно поднимется, икнет и поплетется домой заживлять болячки.

Обсудив неравную стычку, Зуев и Шувалов долго еще болтались по Таганке. Затем они прыгнули в проходящий троллейбус, но им там быстро надоело. Тогда они выскочили из него и потребовали у подъехавшего таксиста водки. Нашлись и водка, и сигареты, и темный, как амазонская сельва, куст, под которым друзья ополовинили бутылку. Что было потом, не помнили ни Шувалов, ни Зуев. Но ведь что-то же было. Ведь так не бывает, что ничего не бывает. И действительно, случилось еще много всего. Была милиция и удачный побег от нее. Было шараханье по Курскому вокзалу и расплывчатые лица проводников. Было желание, уехать в теплые края, но не нашлось билетов, хотя в это время года купить билет не составляет труда.

Есть все-таки какой-то бог — покровитель пьяных и сумасшедших. Трудно трезвому человеку без билета забраться в вагон — у проводников глаз наметан, а Зуев с Шуваловым не только сели, но и тут же улеглись спать на третьих полках, чтобы не было видно снизу.

Да, время путешественников у нас давно прошло. Если у тебя нет соответствующей бумаги, тебя запросто могут объявить бродягой, асоциальным элементом и даже сумасшедшим, ведь бродяжничество, как известно, зло, а зло наказуемо. А где-то такие же безумцы всю жизнь бороздят океан на каких-то сомнительных посудинах, катаются по Африке в поисках исчезающей экзотики или ищут апокрифические сокровища. Шувалов не раз жаловался Зуеву, что его единственная мечта — путешествия — как официальная профессия вымерла. Что вид рязанской пивной или харьковского вокзала не может заменить ему Ниагарского водопада и египетских пирамид. Что двухнедельного отпуска хватает только на то, чтобы выспаться и заскучать. А отпускных денег, чтобы раздать долги и купить сыну за полтора рубля резиновую собачку с пищалкой. Зуев в таких случаях слушал внимательно и с пониманием. У него тоже была мечта, неосуществимая, как полет в соседнюю звездную систему. Зуев мечтал о выставке своих картин где-нибудь за пределами собственной комнаты в коммунальной квартире. Ну, хотя бы на бульваре под деревьями. Некоторые из знакомых считали работы Зуева странными, а кому-то они нравились. Друзья хвалили Зуева, но ему этого было мало. Он злился, и, напившись, часто рвал их, чтобы на следующий день жестоко пожалеть об этом.

Ну, мечты — мечтами, а жизнь — жизнью. И утро пришло к нашим героям в виде свирепого огненного ангела с железной пикой наперевес. Как же больно свет хлестал по глазам. Какими тесными казались Зуеву и Шувалову их черепные коробки, и какими чужими — желудки.

Чтобы проверить, спит ли его друг, Зуев громко застонал и с трудом приоткрыл один глаз. Сквозь огненное марево, маячившее перед ним, он разглядел неясные очертания Шувалова, а затем и услышал его мертвый голос:

— Вниз головой, чтоб не мучиться, — простонал Шувалов.

— Лучше в окно — вернее, — ответил ему Зуев.

Оба на некоторое время замолчали, потому что слова давались с таким трудом, будто их приходилось вытягивать из самой середины мозга ржавым рыболовным крючком. Но внизу кто-то зашевелился, и после этого послышался дребезжащий старческий голосок:

— Ребятки, а ребятки, у вас тут еще бутылочка стоит.

— Ты слышал? — простонал Шувалов.

— Ангелы поют, — ответил Зуев и попытался посмотреть вниз, но кровь, словно раскаленная ртуть, ударила в голову. — Не могу, — прошептал он,— башка лопается.

— Мальчики, а мальчики, — опять послышалось снизу.

— Вполне материальная бабка, — проговорил Шувалов.

Кряхтя и постанывая, он приподнялся на локте и, давя тошноту, жестами объяснил старушке, что надо делать. Сообразительная попутчица резво подняла вверх обе руки. В одной оказалась раскупоренная бутылка водки, в другой — стакан.

— Ангел, истинно ангел, — фальцетом пропел Шувалов, принимая спасение из рук старушки.— Может, и закусить чего найдется?

— Помидорчиков дать? — охотно предложила бабушка.

— Дать, дать, — плаксивым голосом откликнулся Зуев. — Сам съешь — потеряешь, а отдашь — сохранишь и даже приумножишь. Родненькая вы наша. Кидайте их сюда, не стесняйтесь.

Вся процедура распития заняла каких-нибудь пять минут. Старушка, сделав свое милосердное дело, вышла из купе по своим надобностям, а Зуев с Шуваловым улеглись поудобнее и принялись болтать.

— Интересно, почему это женщины, перестав быть женщинами в физиологическом смысле, становятся такими добрыми и отзывчивыми, а мужики — наоборот? — глядя в близкий потолок, спросил Шувалов. — Ведь сидела бы там молодуха или старик, позвали бы проводницу, и дело с концом.

— Да, — подтвердил Зуев. — Рождались бы они сразу старухами.

— Ну, зачем старухами? — обиделся за женщин Шувалов. — Мы же не все время водку пьем. Я так думаю, что это все от физиологии.

— Конечно, — согласился Зуев. — Хотеть им больше нечего, конкуренток нет, остается просто жить. Это, наверное, конкуренция делает их такими злыми и жадными.

— И выбор, — уточнил Шувалов. — А мужиков, наоборот, отсутствие выбора.

— И конкуренции, — добавил Зуев.

Собственно, на этом философская беседа и закончилась. Оба путешественника благополучно уснули под мелодичный стук колес и шепот ветра в вентиляционной системе. То, что им снилось в этот момент, не имеет никакой художественной ценности, а потому мы и не будем об этом говорить.

Проснулись горе-путешественники под вечер. Головы побаливали, но не так чтобы очень. Подташнивало, но без мучительных позывов — можно было терпеть. Сердобольная попутчица объяснила друзьям, что поезд следует в город Бердянск, и они уже проехали Синельниково.

— Давай выходить, — совершенно трезвым голосом сказал Зуев.

— До моря совсем ерунда осталась, — равнодушно и так же трезво ответил Шувалов.

— Какое море, — сквозь зубы процедил Зуев. — Мне домой надо. Про работу я уже и не говорю. Чем дальше уедем, тем труднее будет вернуться. Денег-то сколько осталось? — Зуев спустился с полки и, похлопав себя по карманам, извлек оттуда несколько мятых купюр. — Тридцать шесть рублей, — сообщил изумленный Зуев, и на душе у обоих как-то сразу потеплело. Возвращение домой больше не казалось чем-то сложным. Можно было взять билеты, да еще оставалось на ресторанный суп и пиво.

Вскоре поезд подошел к станции. Сердечно поблагодарив добрую старушку, Зуев с Шуваловым вышли из вагона и попрощались с проводницей. Та испуганно посмотрела на них и спросила:

— А вы из какого купе?

— Все, — высокомерно ответил Шувалов,— мы уже не из какого. Мы сами по себе.

— Из какого они купе? — обращаясь к пассажирам, заметалась проводница, но наши герои уже вышли на платформу и отправились к зданию вокзала.

— Чаплино, — прочитал Зуев название станции.

— Родина Чарли Чаплина, — пошутил Шувалов, — здесь же он снимал свою «Золотую лихорадку» — глушь. Вот увидишь, мы застрянем здесь на сутки, а то и двое. Хорошо, если есть пивная, а если нет?

— Ты думаешь, они могли бы здесь существовать без пивной? — мрачно произнес Зуев. — Есть, только она давно закрыта.

— Сегодня, — сказал Шувалов. — А завтра тихо-мирно попьем пива. Посмотрим, чем здесь поят земляков великого Чарли. Ты же знаешь, Чарли любил выпить.

— Он не пил, — так же мрачно ответил Зуев.

— Ну, пил, не пил — у него уже не спросишь. А мы-то пьем.

Вокзал оказался маленьким и подозрительным. Собственно, подозрительно здесь выглядели Зуев с Шуваловым в своих сильно измятых пальто и с опухшими небритыми физиономиями. У входа в здание стоял милиционер. Он внимательно оглядел гостей города Чаплина, но не успел или не сообразил остановить их. Зуев с Шуваловым быстро прошмыгнули внутрь, мгновенно оценили обстановку и вышли через противоположную дверь. Настроение у обоих как-то очень быстро испортилось. Шувалов поднял воротник, чертыхнулся и сказал:

— Может, посмотрим расписание? Надо же знать, сколько и чего ждать.

— Иди посмотри, — ответил Зуев. Шувалов, бормоча что-то о погоде и расстоянии до Москвы, вошел в здание вокзала и через несколько минут вернулся.

— Поезд завтра в 14.32, кассира нет. На вокзале ночевать опасно — милиция. — Зуев промолчал, а Шувалов продолжил: — Ну не на улице же нам ложиться. Пойдем поищем чего-нибудь. Может, есть гостиница или дом колхозника. Дьявольщина, люди приперлись из столицы нашей родины, и некуда приткнуться.

Они спустились по ступенькам на грязный чаплинский тротуар и двинулись вдоль железнодорожного пути. Пройдя метров триста, друзья нашли будку то ли стрелочника, а может, рельсового сторожа. В будке было так же холодно, как и снаружи, зато не дуло и не капало.

Вначале Шувалов завел разговор о возвращении в Москву. Он начал рассказывать, куда пойдет, что будет делать, но Зуев не поддержал разговор. Он сидел молча и смотрел в маленькое мутное оконце. Впервые за последнюю неделю он ощущал себя трезвым, и эта нечаянная трезвость как-то сразу навалилась на него всеми своими проблемами. На работе можно было соврать что-нибудь про больных родителей или незапланированное обрушение потолка в квартире. Дома придумать сногсшибательную историю с отъездом туда, не знаю куда, и частичной потерей памяти, а потом неделю симулировать амнезию. Не поверят ни там, ни там, но это не важно. А важным было то, что Зуеву не хотелось врать. Почему-то ничего не хотелось, и само возвращение домой уже не казалось таким необходимым. Там в Москве, Зуева не ожидало ничего нового, как, впрочем, и здесь, в Чаплине. Как, наверное, и на островах Фиджи или на Луне. Все казалось каким-то старым и потрепанным. Погода ли повлияла так за Зуева или обстановка, но он вдруг с ужасом понял, что ему не интересно, а значит, не хочется жить. Что все происходящее на Земле он уже пережил, что было — знает, что будет — прозревает, и нет у него ни малейшего желания дожидаться завтрашнего дня, а завтра — послезавтрашнего. А Шувалов как будто почувствовал настроение друга и тоже замолчал. Он, собственно, и начал разговор, чтобы избежать разрушительной рефлексии, но получилось наоборот. И Шувалов вспомнил о своем доме, о необходимости устраиваться на работу, о предстоящей долгой, холодной зиме. Мысленно он перебирал все, что могло произойти с ним за эту зиму, и не нашел ничего, что бы его обрадовало. Не веря самому себе, Шувалов принялся лихорадочно придумывать разные события, вспомнил о дне рождения Кретова, но вскоре понял, что это будет обычная пьянка. Он подумал, не махнуть ли ему на родительскую дачу недельки на две, отдохнуть, посидеть у горячей печки с книгой, но вспомнил свою последнюю поездку на дачу, когда гости, среди которых был и Зуев, побили всю посуду и поломали и без того ветхую мебель. Если же уехать тайком, никому ничего не сказав, Шувалов точно знал, что уже через два дня начнет умирать со скуки. И тут он вспомнил о незнакомой девушке в белом платье, которую, наверное, никогда больше не увидит. От этой мысли Шувалову стало так обидно, что он невольно застонал и тем самым отвлек Зуева от подобных же тяжелых размышлений.

— Ты что? — спросил Зуев.

— Ничего, — ответил Шувалов, — зуб разболелся.

Все когда-нибудь кончается. Прошла и эта ночь. Вначале долго, по очереди кричали петухи в разных концах Чаплина. Затем ночной мрак стал обесцвечиваться, как симпатические чернила, и вскоре всю округу заполонило серое холодное ничто. На улице моросил депрессивный дождь. Какие-то люди под зонтами, целлофановыми пакетами, газетами и накидками, спешили на станцию. И вскоре, завывая по-волчьи, оттуда отошел дизельный поезд местного назначения. После этого оба, и Шувалов и Зуев, уснули, как и были, — сидя. А проснулись они около одиннадцати.

Чаплино оказался небольшим поселком, но уж никак не городом. Сотни полторы дворов, две конторы, столовая и два продовольственных магазина. Это то, что было на виду. Может, где-нибудь в дебрях населенного пункта и скрывались исторические достопримечательности с культурными учреждениями, но Зуева и Шувалова они не очень интересовали. Все, что им сейчас было нужно, лежало на прилавках, бродило в дубовых бочках, шипело на противнях и булькало в преогромной столовской кастрюле с корявой надписью «первое».

Они взяли по полному обеду и по две кружки пива. Вид и запахи горячей пищи с пивом развеяли плохое настроение путешественников. Жизнь перестала казаться им такой пустой и никчемной. Ее реальные наполнители дымились на столе, а впереди, сквозь розовую дымку неизвестности, проглядывала симпатичная мордашка завтрашнего дня.

— Как ты думаешь, — запивая котлету пивом, спросил Шувалов, — стоит нам взять еще по паре кружек? Пиво уж очень хорошее.

— Само собой, — ответил Зуев, — только вначале давай купим билеты.

О необходимости взять билеты прямо сейчас Зуев сказал так, не подумав. Для этого нужно было покинуть теплую гостеприимную столовую и идти по дождю не менее трехсот метров до пропахшего беломорными окурками здания вокзала. Совершить такой подвиг после промозглой ночи, на сытый желудок обоим было не под силу.

Взяв еще по две кружки, друзья выпили их и после этого повторили раз пять, пока не нагрузились пивом по самые гланды. А потом уже были и билетные кассы, и магазин, и облетевший осклизлый сквер с мокрыми изломанными скамейками, где Зуев и Шувалов выпили две из шести припасенных бутылок вина. И вскоре меланхолический лик поселка преобразился. Он светлел, менялся на глазах, наливался каким-то высшим непостижимым смыслом бытия. И трехмерное пространство вдруг сделалось четырехмерным, а затем и пятимерным, и шестимерным, и семимерным. Все, что окружало Зуева и Шувалова, и все, что окружало то, что окружало Зуева и Шувалова, завертелось вокруг них, как галактика вокруг воображаемой оси. И теперь уже и тот и другой с уверенностью могли сказать, что вселенная — это они, а они — это вселенная, и весь этот замечательный кавардак обречен существовать до тех пор, пока существуют они, и исчезнет только вместе с ними.

Все поезда, которые шли до Москвы, а их было всего три, давно прошли. Столовая закрылась, и наши путешественники с закуской и бутылками в карманах долго болтались по засыпающему Чаплину, пока, наконец, не вышли к какому-то пустырю с оградками и крестами на расползающихся холмиках. Дождь незаметно прекратился, внезапно стих и ветер. Друзья уже были вполне невменяемы, наверное, поэтому они долго хохотали, бродя меж могил. Зуев все пытался разбудить кого-нибудь из мертвецов. Для этого он садился перед холмиком, хлопал по нему ладонью и кричал:

— Эй, вставай, хватит лежать, у нас есть выпить.

Не менее часа фраза эта веселила Зуева и Шувалова, а затем они отыскали скамейку и принялись пить и закусывать, а заодно и угощать молчаливых хозяев. Зуев поливал могилу вином, Шувалов крошил хлеб и почему-то приговаривал: «Цып-цып-цып». Это «цып-цып-цып» заняло у них еще около часа, а когда оба они устали смеяться и говорить всякие глупости, когда для всех жителей поселка время перевалило за полночь, Шувалов вдруг встал со скамьи, вытянул руку и хрипло выкрикнул:

— Вон она, смотри, вон она!

— Кто? — удивился Зуев и также поднялся. Пошатываясь, он смотрел прямо перед собой, но не видел ничего, кроме неясного очертания ближайшей ограды.

— Та самая, я рассказывал тебе, — не своим голосом проговорил Шувалов, — в белом платье. — Он принялся нетерпеливо дергать Зуева за рукав и кричать: — Мы здесь! Иди сюда! Мы здесь! — Затем Шувалов стал размахивать руками и звать девушку, но потом чертыхнулся, оттолкнул Зуева и бросился в темноту.

Это последнее напугало Зуева, и на какое-то мгновение он протрезвел, бросился за другом, но тот уже далеко ушел. Слышно было, как Шувалов чертыхается метрах в десяти от скамьи. Видимо, он постоянно натыкался на ограды, падал и все же лез дальше, вперед, к своей московской незнакомке, которая непонятно каким образом оказалась ноябрьской ночью на чаплинском кладбище.

Оставшись один, Зуев устало повалился на скамейку. Смеяться больше не хотелось, на душе сделалось сумрачно и совершенно бестолково. Мысли прыгали вокруг какого-то неясного образа до тех пор, пока Зуев не поднял глаза и не увидел впереди себя большую собаку с мертвыми человечьими глазами. Она смотрела на него не мигая, и в этом взгляде не было ни этого мира, ни того, ни укора, ни угрозы, ни поощрения.

Ледяной ужас захлестнул пьяное сердце Зуева. Он взвизгнул, отшатнулся назад и, не удержавшись, упал спиной на землю, а упав, перекатился за могильный холмик и притих. Зуев долго лежал, прислушиваясь, далеко ли Шувалов, но на кладбище стало так тихо, что он слышал биение собственного сердца. Не решаясь приподнять голову, он положил ее на скрещенные руки и зашептал:

— Только тихо, только тихо, только тихо... — да так и уснул.

Мало сказать, что пробуждение Зуева оказалось тягостным. Собственно, возникло только его сознание, а тела как будто и не было вовсе. Никогда в жизни Зуев не ощущал ничего подобного. Что там голова профессора, у Зуева не было даже головы, а было только осознание того, что земля близко, что на улице светло, и совершенно непонятно, как приподняться над землей и есть ли чего приподнимать.

Зуев попытался шевельнуться, но шевелить было нечем. Вместе с этим открытием к нему пришел страх. Отчаянный страх смерти или увечья. Зуев вдруг подумал, что его разбил паралич, и отныне все оставшиеся годы он будет лежать в постели мыслящим бревном. Его тело иногда будут переворачивать, как оладью, чтоб не гнило, а он, Зуев, не сможет принимать в этом никакого участия. Он даже не почувствует, как омертвевшее туловище перекатывается с боку на бок, как заламываются и переплетаются потерявшие самостоятельность руки и ноги. От этих жутких картин Зуев впал в ярость, задергался и, к великой своей радости, далеко-далеко от себя вдруг ощутил тяжесть собственной ноги.

Долго Зуев приводил в порядок свое окоченевшее, слежавшееся за ночь тело. Оно отказывалось сгибаться в пояснице, а конечности — в суставах. Загустевшая кровь текла по сосудам медленно, как вулканическая лава. И все же Зуев сумел подняться. Он встал, осмотрелся вокруг и обнаружил себя посреди сельского кладбища. Вокруг были разбросаны пустые бутылки, оберточная бумага и недоеденные закуски. Впереди, метрах в двухстах, начиналось или кончалось Чаплино, а где-то за поселком лязгали сцепляемые вагоны.

Пытаясь вспомнить вчерашний вечер, Зуев отправился на поиски Шувалова, но того нигде не было. Тогда он выбрался из лабиринта оградок и по периметру обошел весь погост. Вначале он тихонько звал Шувалова по имени, потом, не на шутку перепугавшись, стал кричать и вскоре услышал что-то вроде тяжелого вздоха. Зуев кинулся на звук и обнаружил своего друга лежащим рядом с могильным холмом. Если бы Шувалов не подал голоса, Зуев вряд ли разглядел бы его на фоне кладбищенской глины. Прежде чем уснуть, Шувалов основательно вывалялся в грязи и теперь сам был похож на источенный дождем могильный холмик.

Как же сильно обрадовался Зуев своей находке! Чего он только не передумал за эти подлые минуты, предполагая самое страшное. Но Шувалов нашелся. Он лежал живой и здоровенький, грязный, как свинья, и беспомощный, как новорожденный младенец.

Неожиданно развеселившись, Зуев принялся расталкивать друга, а тот молча пыхтел, тужился встать и все время плевался. Выглядел Шувалов страшно: две трети лица его были покрыты засохшей коркой красной глины, а на оставшейся трети кожа была серо-голубой. На этом фоне бессмысленные глаза, обрамленные тяжелыми, опухшими веками казались написанными киноварью.

Если быть точнее, Шувалов даже не плевался. Он выдувал из себя сухие комочки глины, и становилось понятно, почему он не может говорить.

— Так это ты, всю ночь могильную глину жрал? — раскачивая Шувалова, спросил Зуев. — Смотри, полхолма осталось. Эдак, ты сегодня к вечеру и до мертвеца добрался бы. — Он помог Шувалову согнуть руку в локте, затем другую. — А что это ты всухомятку? — веселился Зуев. — Вон луж-то сколько — пей не хочу. Вставай, вставай, — торопил Зуев друга. — Пойдем. Я недалеко от вокзала гору щебенки видел. Там и позавтракаешь.

Взгляд Шувалова постепенно делался осмысленным. Зуеву удалось поставить его на четвереньки и он стал энергично разминать друга.

— Сейчас я из тебя быстро сделаю человека. Это ты от земли отяжелел. Земля — она не водка, брюхо оттягивает.

Минут через десять Шувалову удалось подняться на ноги, и когда это произошло, он даже сказал какое-то слово, которое Зуев не понял. Слово состояло из одних согласных, что-то вроде «дрмхрр».

— Правильно, — обрадовался Зуев, — сейчас мы зайдем куда-нибудь и, если нас не побьют лопатами, отмоемся. Вообще-то, если бы ко мне в дом заявился такой вот гость, я бы отстреливался от него до последнего патрона. Но попробуем. Мир не без добрых людей.

Потихоньку друзья выбрались с кладбища и направились к поселку. Шувалов шел на негнущихся ногах, будто весь был закован в гипс, и, наверное, издалека напоминал статую Командора. Зуева ужасно веселила его походка. Он подталкивал своего друга и без конца балагурил.

Выбрав домишко попроще, друзья прошли через калитку к дому и постучали в дверь. Ждать пришлось недолго. Дверь скоро отворилась, и из темных сеней на порог вышел небольшой сухонький старичок.

— Только, ради бога, не пугайся, дед, — сходу начал Зуев. — Мы не грабители, не воры и даже не хулиганы. Пьяные были, занесло на кладбище, там и переночевали. Пусти погреться, дед. Почиститься нам надо, а то ведь арестуют, как только увидят, а нам еще домой ехать.

Хлопая глазами, хозяин долго рассматривал Шувалова, а потом поинтересовался:

— А откуда будете-то?

— Из Москвы, дед. Остановились у вас в Чаплине перекусить и не рассчитали. У нас и билеты есть на вчерашний поезд, но это мы обменяем. — Зуев похлопал себя по карманам, затем стал искать билеты, но в карманах ничего такого не было. Вернее, было, конечно, но не билеты. Кроме мелкого мусора он выгреб две сломанные сигареты, три копейки денег, а из бокового кармана — паспорт. Зуев с надеждой посмотрел на Шувалова и от нехорошего предчувствия у него заныло сердце. Затем он так взглянул на старика, что тот посторонился и сказал:

— Ну, проходите. Щетка найдется. А может, мертвяки вы? — лукаво улыбаясь, спросил хозяин и сам же ответил: — Да нет, вроде не нашенские. Своих-то я узнал бы. Да чужих у нас и не хоронят.

Да, любят у нас пьяниц, может быть, даже больше, чем сирых да убогих, и это правильно. Ну, напился человек, что же его теперь, ногами месить? Хотя, может, и следовало бы. Бывают моменты в жизни государства, когда пьяница для него самый что ни на есть жалеемый и нужный человек, патриот и даже герой. Жертвуя собственным здоровьем, швыряет он свои кровно и не кровно заработанные рубли в государственный сундук. А ведь мог бы потратить эти деньги на поездку в Гонолулу или, на худой конец, к теще в Кривой Рог, но не потратил — честно отдал за напитки более химические, чем пищевые, за возможность отрешиться от всего земного, за ту свирель, которая поет о том, что по ту сторону наших судеб. Сколько таких вот незаметных героев живет в нашей стране? Героев, о которых, как говорят, не пишут в газетах. Не пишут, а жаль. Да о них не только писать надо, им памятники пора бы ставить, вечно добровольно одурманенным, вечно нуждающимся, и все же каким-то непонятным образом существующим. Честь им и слава и вечный покой.

4

Жил старик более чем скромно. Вся ветхая обстановка его жилища состояла из железной кровати, сундука да колченогого стола со стульями. В углу рядом с печью стоял титан, а на стенах висели раскрашенные фотографии родственников, на которых ретуши было больше, чем собственно фотографического изображения.

Так ли это было или показалось Зуеву, но старик как будто обрадовался приходу необычных гостей. Он резво запалил керосинку, поставил чайник и пригласил гостей за стол посидеть покалякать. Старик с любопытством разглядывал пришельцев и ждал. Это ожидание было написано у него на лице и ощущалось в его суетливых движениях, а гости не спешили развлекать хозяина. Шувалов, как каменный гость, стоял посреди избы и шевелил мышцами лица. Зуев разделся сам, помог Шувалову снять пальто, а потом спросил, где здесь можно умыться.

— Там, там, — запричитал старик, — в сенях. Вода есть. Только залил. Не хватит — ведро рядом.

К тому времени как поспел чайник, Зуев с Шуваловым успели умыться. Шувалов с отвращением посмотрел на свое пальто, брошенное в углу комнаты, и прошел к столу. Здесь-то он и вымолвил свои первые за сегодняшний день слова:

— Ну, здорово, дед. Очень ты нас выручил. Спасибо. Холодно у вас на кладбище и... грязновато.

— Да, погост он и есть погост, — охотно ответил хозяин, — мраморов нету. Земля, она на то и земля, чтоб грязной быть. Не для спанья ведь.

Чай с сахаром пили долго и не торопясь. Вначале познакомились, затем старик начал расспрашивать гостей о житье-бытье. Слушая, он внимательно вглядывался в рассказчика, будто силясь вникнуть во что-то еще не понятое им в этой жизни. Казалось, ему было интересно все. Каждое слово гостя он обсасывал, как карамельку, каждое движение руки провожал взглядом и все время одобрительно кивал головой.

Отогревшись, друзья принялись решать, как им уехать из Чаплина в Москву, и пришли к выводу, что надо дать срочную телеграмму родителям Зуева: «Высылайте сорок рублей телеграфом до востребования». Решить-то они решили, но денег на телеграмму не было, и тогда Шувалов обратился к старику:

— Дед, ты уже один раз выручил нас. Выручи еще раз. Дай пятерку. Деньги придут сегодня вечером. Сразу и отдам, а то ведь не уедем. Хочешь, мы тебе свои паспорта отдадим в залог?

Подумав немного и, пощипав сивый ус, старик ответил:

— Да на кой мне ваши паспорта? Ты вот что, — обратился он к Зуеву, — ты один иди, дай свою телеграмму и обратно сюда. Чего вам двоим-то болтаться?

— Ну, дед, — обрадовался Зуев, — да хочешь, мы вообще никуда от тебя не уедем? Нам же просто тебя неудобно беспокоить.

Еще долго Зуев с Шуваловым распространялись о своей признательности, а старик так же долго копался в бездонных карманах, пока наконец не извлек оттуда несколько мятых рублевок и горсть мелочи. Когда Зуев надел грязное пальто и открыл дверь, хозяин крикнул ему вдогонку:

— Вы ж с похмелья больные небось? Давай, одна нога здесь, другая там. У меня «своячок» есть. Поправлю.

Зуев очень скоро вернулся. Запыхавшийся, он почти вбежал в дом. Шувалов с хозяином уже попробовали «своячка» и сидели раскрасневшиеся и довольные друг другом. Старик разлил по граненым стаканам самогон, хихикая, просеменил к «титану» и похлопал его по облупившемуся боку.

— Вот он, кормилец мой. Что пенсия — двадцать четыре рубля за всю мою службу государству родному. На крупу и чай. А с этим еще и дочке помогаю. Ей лишняя десятка не помешает. В городе-то тоже не сладко живется. Все надо в магазине купить. — Старик вернулся к столу и занял свое место.

— Будем, дед, — поднял стакан Шувалов, — за тебя и твоего кормильца.

День пролетел незаметно. Хозяин дома к полудню ослабел, начал клевать носом, а затем и вовсе повалился со стула. Зуев с Шуваловым уложили его на кровать, а сами вернулись к столу. Помня, откуда старик доставал бутылки, Зуев самолично принес еще одну, и вместе с Шуваловым они пообещали спящему деду, что заплатят ему за выпитое в двойном размере.

Надо ли говорить, что наши путешественники напились до самого настоящего свинского состояния? Это и так понятно. А напившись, они захотели каких-нибудь приключений, пусть незамысловатых, чаплинских, но приключений. Ведь иначе какой смысл было пить? Пьянство без последующих похождений — один старческий алкоголизм да перевод здоровья.

Кое-как отчистив свои пальто от глины, Зуев с Шуваловым оделись и вышли из дома. На всякий случай они прихватили с собой бутылку самогона, граненый стакан и пучок зеленого лука.

На улице уже давно стемнело, и здесь, на окраине Чаплина, нельзя было разобрать, спит народ или колобродит еще в питейном центре поселка. Здесь было тихо и безлюдно.

Шагая на голос диспетчера станции, Зуев и Шувалов иногда останавливались и для согрева выпивали по пол стаканчика. Вначале свежий воздух немного взбодрил их, но эти кратковременные привалы сделали свое дело. Оба, и Зуев, и Шувалов вдруг перестали разговаривать. Они уже давно запамятовали, куда и зачем идут, и, только когда станция подавала голос, друзья как бы просыпались и ускоряли шаг.

К железной дороге они вышли значительно левее здания вокзала. На третьем или четвертом пути стоял пассажирский поезд. Отсюда, с улицы, было хорошо видно, как в вагонах в своих купе сидят и передвигаются пассажиры. Они напоминали аквариумных рыб, и на мгновение Зуев испытал чувство зависти, но не смог удержать его в сознании.

Затем пассажирский поезд дернулся, и по всему составу прошла судорога. Вагоны с чугунным лязгом стукнулись друг о дружку и медленно, со скрипом поползли по рельсам. Был бы Зуев трезвее, он удержал бы своего друга, но сейчас он и не пытался этого делать. Раскачиваясь, Шувалов промычал какую-то странную фразу, из коей понятно было только одно слово «она». Прямо перед ними над самым горизонтом полыхнула зарница. Шувалов шагнул вперед и пошел, быстро набирая скорость, потому как стояли они с Зуевым на высокой насыпи. А в это же время, прямо как в школьной задаче, из пункта Б в пункт А проходил другой поезд. И встретились Шувалов с товарняком там, где, наверное, и должны были встретиться.

Не имея сил остановиться, Шувалов налетел на идущий сквозняком товарняк, ударился со всего маху грудью о движущийся вагон, и начало его кувыркать до самой вышки линии электропередачи. Уже скомканный и переломанный, он врезался в вышку, да так под ней и остался.

В первые секунды Зуев ничего не понял, а когда прошел состав, он кинулся к Шувалову. Падая и поднимаясь, Зуев бормотал какую-то несуразицу, чертыхался и потихоньку трезвел. Своего друга он нашел уже мертвым. Слабый свет станционных фонарей мешал ему как следует разглядеть Шувалова, да это и к лучшему, потому что, не готовый к несчастью, Зуев увидел бы во всех подробностях вдребезги разбитую голову Шувалова и совершенно почерневшее лицо.

— Витя, — опасаясь самого худшего, прошептал Зуев. Он встал перед Шуваловым на колени и потряс его за плечо. — Сильно тебя, Витя? Ну и дурак же ты, — запричитал Зуев. — Куда полез? Смотреть же надо. Ну, очнись же ты, черт! Нам же еще домой ехать. — Зуев попытался приподнять голову Шувалова, но влез всей пятерней во что-то горячее, густое, как кисель. При этом пальцы Зуева нащупали края дыры, совершенно непредусмотренной в этом месте.

Только тут Зуев понял, что произошло. Он содрогнулся от ужаса, медленно вытянул пальцы из «киселя» и провел ими по шуваловскому пальто. О многом подумал Зуев в этот момент. Была там и мысль позвать на помощь, и Зуев посмотрел туда, где в полукилометре светилось здание чаплинского вокзала, а увидел он в нескольких метрах от себя огромного пса с мертвыми человечьими глазами.

Ночевал Зуев в местном отделении милиции. Через час после несчастного случая Шувалова отвезли в морг при чаплинской больнице, а Зуева, как подозреваемого или свидетеля доставили в милицию. Там при ярком свете, в тепле Зуев совсем протрезвел и рассопливился. Он начал плакать, биться головой о стену, и даже самый опытный из работников этого отделения целых два часа не мог добиться от него связного рассказа о случившемся.

Следующий день Зуев помнил плохо. Как сомнамбула, он куда-то ходил, что-то показывал, смотрел, как милиционер ползает по земле с рулеткой. Затем он получил вещи, найденные в карманах у Шувалова, и деньги на телеграфе. Побывали они с милицией и у старика, который их приютил. Тот тоже что-то рассказывал и даже изображал в лицах.

Если бы ничего не произошло и наших путешественников забрали в милицию, Зуев врал бы, наверное, безбожно, сочинял бы всякую всячину о свадьбе в Бердянске или конгрессе в Мелитополе. А сейчас он, даже не осознавая того, рассказывал все как есть, и ему не было ни страшно, ни стыдно. Ему было до такой степени на все наплевать, что он и не заметил, как вся эта волокита закончилась, и он остался один на вокзале с билетом до Москвы и какими-то бумагами в кармане.

Прямо к приходу поезда к первому багажному вагону подъехала машина. Из нее вытащили носилки, и Шувалова погрузили в вагон. Зуев помог уложить друга на длинный стол, затем он вернул носилки санитарам, а сам остался в вагоне с Шуваловым.

Два проводника довольно спокойно отнеслись к тому, что им придется ехать в обществе мертвеца. Видно, это было им не впервой. Тот, что постарше, даже выдал Зуеву побитое молью солдатское одеяло для Шувалова. Заворачивал Зуев своего друга долго и добросовестно. Подоткнул под него со всех сторон концы, укутал ноги, а потом принялся искать что-нибудь подложить под голову. Пожилой проводник сообразив, чего он хочет, грубовато прикрикнул:

— Да что ты его, как живого? Накрыл и ладно.

— Что? — рассеянно переспросил Зуев. Проводник, увидев лицо Зуева, смутился и ушел к себе в купе.

Никогда и никуда еще так долго не ехал Зуев. Он расположился на каких-то ящиках, постелил на них два пальто — свое и Шувалова — и всю дорогу лежал, глядя в грязное зарешеченное окно. Многое он передумал за эти часы, многое вспомнил. Воспоминания его были отрывочными, хотя он и пытался проследить от начала до конца все эти годы, что был знаком с Шуваловым. Он без конца сбивался, перескакивал с одного события на другое, часто впадал в какую-то болезненную полудрему, а очнувшись, каждый раз возвращался к началу — к знакомству с Шуваловым. Собственно, знакомство это было самым что ни на есть прозаическим — познакомились у общего приятеля. Но приятеля того Зуев на видел уже много лет, а Шувалов почему-то не только остался, но и вошел в его жизнь надолго. Очень надолго, до последнего своего дня.

Было у Зуева такое ощущение, будто он связан с этим человеком некой пуповиной. Нельзя сказать, что они не могли жить друг без друга, но когда Шувалова не стало, Зуев вдруг почувствовал, что мир сильно изменился — из него выпало какое-то очень важное, необходимое для него звено. Зуев понял, что Витя занимал серьезное место в его жизни. Будто он, Шувалов, стоял между ним и пустотой, которая частенько маячила за его спиной. И вот друга не стало, и открывшийся вид напугал Зуева.

Размышляя над этим, Зуев долго не мог понять, чего ему не хватает: человека или осознания того, что этот человек жив и здоров? Приятеля и собутыльника или протеза, который позволял ему худо-бедно функционировать в этом странном мире. И он понял, что со смертью Шувалова стало меньше его, Зуева. Он понял, что человек начинает задумываться о скоротечности жизни, когда умирает не сосед, не родственник, а часть тебя самого в лице кого-нибудь из близких, и тем более значительная часть. Это и есть первый привет оттуда, первая горсть земли на крышку твоего гроба.

Вместе с этим Зуев понял, что жалеет он себя: он лишился, он страдает, а Шувалову уже все равно. Именно ему, Зуеву, предстоит нелегкое дело — сообщить родным о смерти сына, брата, племянника. Эта мысль привела Зуева в ужас. Как говорить об этом, какими словами люди обычно извещают друг друга о смерти близкого человека? Сдвинуть брови шалашиком, потупить взгляд и сказать: «Витя погиб», а после этого развести руками и выдать какую-нибудь глупость типа «крепитесь... сочувствую... он был очень хорошим человеком...»? Чушь! Все чушь! Да, он сочувствует, да, надо крепиться, да, для них всех Витя был хорошим человеком, но слова эти выглядели насквозь лживыми, и выговорить их мог только человек, не знавший покойного или совершенно равнодушный к нему.

Зуев подумал и о телефоне. Можно было позвонить родителям и сказать, что Витя погиб. Но это было больше похоже на злобную шутку или на месть недоброжелателя, который измененным голосом сообщает по телефону: «Ваша любимая собачка висит в подвале. Вот так-то».

Страшно было Зуеву возвращаться в Москву еще и потому, что он чувствовал себя виноватым в смерти Шувалова. Не было бы его, Зуева, не состоялась бы и эта дурацкая поездка в Чаплино. Не случилось бы ночевки на кладбище, не было бы старика и этого непонятного видения — несуществующей в природе девушки в белом платье. «Нашлось бы что-нибудь другое, — уговаривал себя Зуев, — драка с поножовщиной в «Золотом рожке», или упавший с крыши кирпич, или преждевременный инфаркт с инсультом. Что-то ведь обязательно было бы». «Но ты не имел бы к этому никакого отношения, — говорил Зуеву внутренний голос, — ты был бы приглашен на поминки как друг Шувалова, а теперь ты виновник его смерти». «А что, разве в этом дело? — удивился Зуев. — Разве так важно, кто виноват? Тогда виноваты и родители, что произвели его на свет, и эта чертова пьяная жизнь, и сам Шувалов...» «Тихо, тихо, тихо, — остановил его внутренний голос, — о покойниках либо хорошо, либо ничего».

Уже подъезжая к Москве, Зуев твердо решил отвезти Шувалова к нему домой, в его собственную комнату в коммунальной квартире. «Негоже устраивать Витиным родителям варфоломеевскую ночь, — подумал Зуев, — пусть выспятся». Это решение он принял, вспомнив смерть бабушки. Она умерла вечером, и после этого всю ночь никто в квартире не спал. Мать с опухшим от слез лицом бродила из угла в угол по комнате. Отец каждые полчаса давал ей выпить ландышевых капель, обзванивал родных и всех успокаивал. Зуев же до самого утра просидел в кресле. Ему очень хотелось спать, но он стыдился своего желания. К утра оба родителя сами выглядели как покойники, и если бы не приехавшие тетки, неизвестно, как бы все обернулось.

В Москву поезд пришел с большим опозданием. Часы показывали первый час ночи, и Зуев, пожалуй единственный из пассажиров, был рад этому. Он плохо себе представлял, как повезет Шувалова ночью, а уж днем, когда на платформах и у вокзала толчется народ, и вовсе.

Когда поезд остановился, Зуев уже стоял в пальто рядом с Шуваловым и ждал указаний проводника. А тот появился на секунду, сказал, что сейчас принесет носилки, и исчез.

Уже позже, когда Шувалова переложили на носилки, Зуев попросил у проводника одеяло, которым было накрыто тело. Он пообещал, что вернет его завтра, что обязательно вернет, а проводник махнул рукой и сказал:

— Да ладно, бери. Кто ж теперь под ним спать будет. Давай пятерку и забирай. В гробу надо покойников возить. Понял?

Отдав проводнику пятерку, Зуев начал объяснять, почему везет друга без гроба, но носильщики уже вышли из вагона, и проводник перебил его:

— Ой, да иди, иди, а то они сейчас бросят его на стоянке, будешь знать.

Зуеву повезло. Он сразу нашел такси-пикап. Немного поторговавшись, шофер согласился за десятку доставить Зуева и Шувалова домой, на Таганку.

Доехали неправдоподобно быстро. Труднее всего оказалось втащить Шувалова на третий этаж. Таксист оказался хлипким, и хотя при жизни Шувалов был легким, тело его сделалось совершенно неподъемным. Оно выскальзывало из рук, как живое сопротивлялось, будто не желало возвращаться в дом для живых. А Зуев с шофером, обливаясь потом, тащили Шувалова за руки и за ноги наверх, и шофер тихонько вслух сожалел, что за десятку взялся за такую дрянную работу. Уже у двери в квартиру они положили Шувалова на пол. Зуев долго искал ключи, потом возился с одним замком, затем с другим. Все это время он боялся, что появится кто-нибудь из жильцов квартиры и тогда придется объяснять, что произошло с Шуваловым. Может быть, даже поднимется переполох, и это будет так не вовремя. Но, к счастью, все обошлось. Зуев с шофером успели втащить Шувалова в комнату и уложить на стол. И только когда за шофером захлопнулась дверь, Зуев услышал, как кто-то вышел из соседней комнаты и прошлепал в уборную.

Немного отдохнув после тяжелого подъема, Зуев убрал со стола лишние предметы: чашку, грязную тарелку с засохшим куском хлеба, газету и раскрытую книгу. Затем он сорвал с дивана покрывало и, переваливая Шувалова с боку на бок, застелил стол. Он снял и бросил в угол ветхое одеяло, стащил с Шувалова грязные ботинки. В общем, попытался навести хоть какой-то порядок, придать покойнику и импровизированному одру, хотя бы минимум должной торжественности. Зуев делал это молча и старался ни о чем не думать, но последнее выходило плохо. Он нервничал, разбрасывал по комнате все, что мешало, а затем натыкался на эти предметы и зашвыривал их подальше с глаз.

Примерно зная, что и где у Шувалова лежит, Зуев нашел в шкафу распечатанную пачку обычных парафиновых свечей. Действуя скорее машинально, Зуев поставил две свечи у изголовья и столько же в ногах. Затем он зажег свечи и выключил электрический свет. В комнате сразу сделалось уютнее, и даже покойник самым естественным образом вписался в этот незамысловатый интерьер. Он будто лежал здесь все время, сколько Зуев помнил эту комнату. Не хватало лишь Шувалова — живого Шувалова, чтобы они вместе посмеялись над бутафорией и выпили за упокой души куклы или пьяного собутыльника, согласившегося на роль покойного.

Проделав всю эту работу, Зуев достал из холодильника бутылку водки. Он знал, что Шувалов всегда оставлял дома заначку, потому что боялся тяжелого похмелья. Иногда он выпивал ее и без всякого похмелья, но на следующий день обязательно покупал новую.

Рюмка водки подействовала на Зуева, как в иные времена стакан. Он ничего не ел уже больше суток, совсем ослаб, и только шоковое состояние, в котором он пребывал до сих пор, удерживало его в вертикальном положении да помогало делать то, что он считал необходимым.

Налив вторую рюмку, Зуев поставил ее у Шувалова в изголовье, а сам расположился на диване и принялся потягивать водку прямо из горлышка. Водка обжигала пищевод, и Зуеву начало казаться, будто весь он состоит из одного пищевода, а вокруг налеплено что-то вроде бесчувственной массы. Пищевод шевелился в нем, пытался сопротивляться, но Зуев продолжал пить мелкими глотками.

— Гадость, — сказал он после очередного глотка и поморщился. — Вот почему-то к молоку мы с тобой не пристрастились и уже не пристрастимся. Из обожженной глины горшка не вылепишь.

Зуев быстро пьянел, и события позапрошлой ночи, как в детском калейдоскопе, начали обретать другие очертания. Подробности трагедии перемешались. Они налезали друг на друга, образуя новые самые фантастические комбинации, появились запоздалые варианты спасения Шувалова. Сама по себе в голове у Зуева сложилась легенда для родителей Вити о том, как он погиб. Она была вполне пристойной и правдоподобной. В этой легенде Шувалов выступал в качестве спасителя некоей девушки в белом платье, и все бы было замечательно, но в проклятой бумажке, в медицинском заключении, эксперт написал, что Шувалов находился в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Тяжело поднявшись, Зуев подошел к столу и стал разглядывать мертвое изуродованное лицо Шувалова.

— Ты знаешь, мне почему-то не страшно с тобой, — сказал он Шувалову и потрогал его подбородок. — Сколько я видел тебя мертвецки пьяным. Привык, наверное. — Постояв немного молча, Зуев забрался на стол и сел рядом с покойником. — Дурак ты, дурак. Тебе хорошо. Лежишь и в ус не дуешь. Лучше бы уж меня. — Эта мысль на какое-то время развеселила Зуева. — Вот бы ты повозился со мной. Интересно было бы посмотреть. Ты бы меня, конечно, домой отвез, к жене. «Нате вам посылочку из Чаплина, пользуйтесь». А чего добру пропадать? Мужик, он и мертвый — мужик. — Неожиданно Зуев всхлипнул, а затем заплакал как-то по-женски, тихо и с обильными слезами. Он принялся причитать в полный голос, забыв, что его могут услышать соседи:

— Ну, жив я. Что с того, что жив? Витя, устал я. Вот ты лежишь, и ничего тебя больше не волнует, а мне надо дальше продолжать. Когда там еще мой поезд подойдет? Ой, надоело, Витя, все до черта. Трезвый — страшно, пьяный — бессмысленно. Да и трезвый бессмысленно. Черт его знает, где лучше гнить, здесь или там?

Утро уже подкатывало к городу, когда Зуев, почти допив бутылку водки, принял более чем странное решение. Ему вдруг пришло в голову отвезти Шувалова в квартиру на Ордынке и в последний раз попить с ним в компании, а заодно и показать друзьям, что сталось с Витей Шуваловым.

— Ну, что ты будешь здесь лежать? — уговаривал его Зуев. — Належишься еще в могиле. Поедем, простишься со всеми. Друзья все-таки. Тебе теперь торопиться не надо, а я успею. Да мне и успевать-то некуда. То ли кончилось все, то ли только начинается. — За разговором Зуев запеленал Шувалова в покрывало, которым был застелен стол. — Погуляем в последний раз, — бормотал Зуев. — Чувствую, что-то будет.

Трудно было понять, насколько Зуев пьян, и пьян ли вообще. Вид у него был дикий и грязный. Нечесаная голова, недельная щетина и горящие воспаленные глаза состарили его лет на пятнадцать. Вернись он таким домой, жена ни за что не узнала бы его, прогнала бы, обозвав бродягой, ведь они, то есть бродяги, и впрямь все на одно лицо, как братья-близнецы, как брошенные дома или заросшие лопухом да крапивой пустыри. И даже одеты они всегда одинаково, потому как одеваются исключительно для того, чтобы не замерзнуть.

Казалось, сама судьба помогает Зуеву в затеянном им деле. Он почти сразу поймал такси, и шофер оказался то ли нелюбопытным, а может, сильно уставшим. Он даже не посмотрел, что там этот полусумасшедший пассажир впихнул на заднее сиденье. Ковер не ковер — дело пассажира. Может, навидался он за свой таксистский век всякого: и ковры по утрам, и телевизоры по ночам — такая работа.

До Ордынки доехали быстро, благо улицы были еще свободны. Выскочив из машины, Зуев подбежал к двери и громко постучал ногой. Некоторое время за дверью было тихо. Затем в квартире зажегся свет и хриплый женский голос спросил:

— Кто там?

— Я это. Я, Саша. Открой.— От нетерпения Зуев скреб ногтями стену и все время оглядывался на машину. Наконец щелкнул замок, и в проеме показалось бледное заспанное лицо Гали. Не дожидаясь приглашения, Зуев вошел, прикрыл за собой дверь и потребовал денег, чтобы расплатиться с таксистом.

— Шувалов погиб, понимаешь? Шувалов. Он здесь, в машине. Дай скорее пятерку.

Ничего не понимая, Галя смотрела на Зуева, а тот все больше нервничал, пытался втолковать хозяйке, что произошло.

— Кто погиб, Шувалов? — переспросила Галя. — Ты его что, мертвого привез?

— Да, да, да! — чуть не закричал Зуев, и в это время в комнате кто-то проснулся, послышались шаги и бормотание.

— Ну, дай же пятерку, — истерично потребовал Зуев, — отпущу такси, все объясню.

В прихожей появился сонный полуодетый Кука. Он, видимо, все слышал, но для ясности переспросил, кто погиб, и, услышав ответ, вытащил из кармана деньги. Он дал Зуеву пятерку, а потом и помог ему занести сверток с Шуваловым в дом. Галя, наконец сообразив в чем дело, запричитала как наседка, и квартира ожила. Проснулись гости — молодая парочка из новых Кукиных знакомых. Хозяйка охала и ахала. Кука все время бормотал: «Не может быть, не может быть». А Зуев громко рассказывал, раскрашивал свой рассказ какими-то мистическими ужасами. Он досочинил историю с появлением девушки в белом платье, приплел сюда стаю волков на ночном заброшенном кладбище и полубезумного деда, который опоил их травяной настойкой, после которой чудится всякая дрянь. Вначале Кука слушал внимательно, но потом выражение лица его стало меняться. Он уже окончательно проснулся и, несмотря на выпитое накануне, выглядел вполне прилично.

— Да ты бредишь, — наконец проговорил Кука, — или пьян в стельку. — Тут Кукино лицо вдруг озарила счастливая улыбка, он кинулся к большому свертку на кровати и с криком: «Ну, брехуны...» — рванул покрывало. Улыбка слетела с его лица так же быстро, как и появилась. Затем, аккуратно накрыв лицо Шувалова, Кука подошел к столу и налил себе полный стакан портвейна.

Молчали долго. Все были ошарашены подтвердившейся смертью Шувалова. А Зуев сел за стол, отхлебнул вина прямо из бутылки и совершенно пьяным голосом произнес:

— Нужны деньги. На похороны и прочую дребедень. Беру в долг, кто сколько даст.

— Родители знают? — спросил Кука.

— Нет, — ответил Зуев. — Что ж я его в этой тряпке повезу? Гроб нужен, цветочки, белые тапочки. — Неожиданно Зуев вскинул голову и страстно заговорил: — Слушай, Кука, ради бога, ради всех святых, позвони им ты или лучше поезжай туда! Я не могу! Хоть убей — не могу. Я же, считай, виноват. Я с ним был. Ну, что я им скажу? Что, мол, вот, погуляли мы с Витей, заберите, пожалуйста?

— Ладно, это мы решим, — покусывая губу, пообещал Кука. Он допил вино, откупорил новую бутылку и разлил по стаканам. После этого Кука достал деньги и положил их перед Зуевым.

— Это Шувалову. Возвращать не надо, миллионер.

Тут и Галя кинулась куда-то за дверь и вскоре вернулась с несколькими красными купюрами в руке. То же самое сделала и молодая пара. Молча Зуев сгреб деньги пятерней, сунул их в боковой карман и, поднявшись, взял стакан.

— Помянем, — сказал он.

5

День давно перевалил во вторую свою половину. На улице начало смеркаться, а в доме после возвращения молодой пары из магазина наступила тишина. Хозяйка спала на стуле, безвольно свесив голову набок. Парочка устроилась на ветхой, бог знает, каким чудом державшейся раскладушке. А Кука пристроился на кровати, рядом с Шуваловым. И только Зуев, видно завершив переход из полубезумного состояния в безумное, стоял у печки мрачный, как полуночное кладбище, остекленевший и в то же время полный сил.

— Ну, что, прощальный концерт, Витя? — прошептал он. — Напоследок. С лабухами и присядкой.

Никто даже не пошевелился, когда Зуев, сгибаясь под тяжестью Шувалова, покинул дом. Лишь хозяйка квартиры, будто мучаясь желанием проснуться, тихонько застонала, и точно так же застонал Зуев, когда проходил мимо. Словно страдал он от того же самого, от равнодушной целесообразности мира, от невозможности пробудиться в собственной постели, чтобы вспомнить и тут же забыть пережитые во сне кошмары.

К «Золотому рожку» Зуев подъехал в самый разгар питейной и танцевальной вакханалии. Уже порядком выпивший швейцар остановил было странного посетителя с большим свертком на плече, но трехрублевая купюра, словно магический пароль «сим-сим», распахнула перед ним двери, и он вошел в ресторан, как входят только бежавшие из плена или неудачливые путешественники после месяца блужданий по непроходимым лесам и болотам.

С трудом переставляя ноги, Зуев ввалился в зал ресторана, пропустил двух сцепившихся посетителей и, отыскав взглядом свободный столик, направился к нему. Глаза защипало от табачного дыма, уши заложило, как на большой глубине. Ресторан бился в сумасшедшей какофонической истерике. Невозможно было отличить «до» от «фа», молчащих от орущих, плясунов от выясняющих отношения. Казалось, что вся посетительская масса превратилась в какое-то страшно агрессивное вещество, которое бурлило, готовое вот-вот взорваться. Один истошно орал, вдохновленный криком другого, и обязательно находился желающий крикнуть еще громче, а затем еще, и завизжать, и разодрать до пупа рубаху, и затопать ногами, согнувшись пополам, потому что так выходило совсем громко, как хотелось. Это был настоящий праздник верхней половины туловища, тогда как нижняя ее часть дожидалась ночи.

С трудом усадив Шувалова в полукресло, Зуев освободил ему лицо от покрывала и после этого сел напротив. Видимо, от автомобильной тряски и частого перетаскивания глаза Шувалова приоткрылись, и стали видны пожелтевшие белки. Окоченевшие губы приоткрылись, и два передних резца, словно у грызуна, выступили вперед. Подошедший официант начал громко выговаривать Шувалову за то, что он пришел в ресторан в таком виде, но Зуев перебил его:

— Не шуми, — устало проговорил он, — сочтемся. Принеси бутылку водки и чего-нибудь горяченького. — При этом Зуев положил на стол четвертной билет и добавил: — И мы в расчете.

Разговор о галстуках и смокингах как-то сразу потерял для официанта свою актуальность. Он вежливо поинтересовался, что принести, шашлык или люля, забрал деньги и черкнул какую-то каракулю в блокноте.

Музыка и визг на какое-то время прекратились. Отложив инструменты, утомленные лабухи повалились на стулья и принялись вытирать потные, бледные лица скомканными ресторанными салфетками. Певица монументально сошла с низкого подиума и заняла место за ближайшим столиком, рядом с толстым, самодовольным гражданином с золотой челюстью. Разбрелись по своим местам и посетители. За столами снова закипела работа. Одни компании интенсивно дружили между собой, другие лениво переругивались. Два низкорослых геркулеса никак не могли поделить между собой нетрезвую рубенсовскую девушку, сильно подпорченную водкой и косметикой. Они, как жуки-носороги, упирались друг в друга толстыми, как поленья, руками и оба упрямо повторяли: «Ну, ты чё?», «А ты чё?».

К Зуеву подошел официант. Он ловко расставил на столе закуски, в середочку поставил водку и пообещал, что горячее будет через десять минут. После этого он кивнул в сторону Шувалова и поинтересовался:

— Что это он у тебя на жмурика похож?

— Какая тебе разница? — раздраженно ответил Зуев. — Мало тебе, на еще червонец. — Зуев достал из кармана деньги, бросил на стол десятку и добавил: — Устал человек. Как он устал, тебе с твоим подносом за всю жизнь не устать.

— Смотри только, чтобы по залу не шлялся. Людей распугает, — миролюбиво ответил официант, убирая деньги в карман.

Зуев разлил водку по фужерам, кивнул Шувалову и, запрокинув голову назад, выпил. В это время отдохнувшие музыканты без всякой настройки и подготовки ударили по струнам, и тут же на танцевальную площадку посыпались отдохнувшие посетители. Несмотря на музыкальный грохот, топот и визг, Зуев почувствовал, что засыпает. От этого легкомыслия его удерживало только обещание, данное Шувалову: в последний раз повеселить его на всю катушку — с водкой и девушками. Обещание это не давало ему покоя. Он уже несколько раз порывался встать и пригласить кого-нибудь из женского пола к ним за столик, но мешала непреодолимая усталость. И все же Зуев сдержал свое слово, хотя и не прилагал к этому никаких усилий. Неожиданно кто-то хлопнул его по плечу, и вслед за этим одна из безымянных шуваловских знакомых уселась на свободный стул.

— Здорово, мужики, — нетрезво защебетала она. — Где это так Витю разукрасили? Он что, спит, что ли?

— Да, — с мрачной торжественностью ответил Зуев. — Ты оч-чень кстати появилась.

— А я всегда появляюсь очень кстати, — жеманно ответила девушка. — У меня такой талант. Правда, Витя? — она повернулась к Шувалову и испуганно отшатнулась.— Слушай, он на мертвеца похож.

— Ерунда, — сказал Зуев и налил девушке водки. — Пей, пока жива. Там водки не будет. И этого тоже не будет. — Зуев кивнул в сторону танцующих. — А Витя просто смертельно устал. Мы с ним несколько дней керосинили в городе Бердянске. Слышала о таком?

— Ага, — кивнула девушка и пригубила водку.

— А чего ты мусолишь? Пей. — Зуев чокнулся фужером с ее рюмкой, и она выпила.

— Паршивый город Бердянск, — сквозь зубы, с ненавистью проговорил Зуев.— Все девки там почему-то ходят в белых платьях и с огромными собаками. А еще там очень много товарных поездов, и девки с собаками загоняют прохожих под эти поезда. — Язык у Зуева заплетался, голова клонилась набок, но он помнил о своем обещании и стойко боролся со сном. — Тебе нужны деньги? — спросил он после своего фантастического рассказа о Бердянске. Девица захохотала, затем поправила прическу и кокетливо ответила:

— А кому же они не нужны?

— Я дам тебе денег, — пообещал Зуев. — Только сегодня Витя будет спать с тобой.

— Вы что, совсем дураки? — громко спросила она и опять захохотала. А Зуев наполнил ее рюмку водкой, похлопал девушку по острому колену и страстно зашептал:

— Ну, давай, давай выпей. Давай напьемся — легче жить будет. — Он нечаянно смахнул со стола тарелку с закуской, удивленно посмотрел ей вслед и продолжал: — Ты видишь, как ему плохо? Тебе нужно просто полежать с ним, погреть его, а я за это дам тебе денег. Согласна?

Не отвечая, девушка принялась цедить водку. При этом она многозначительно взмахивала выщипанными бровями и так же многозначительно улыбалась. Сообразив, что девушка согласна, Зуев с облегчением вздохнул, откинулся на спинку стула и кивнул Шувалову. После этого он уточнил:

— Я дам тебе четвертной. И мы возьмем с собой бутылку водки. Согласна?

— Да пойдем, пойдем, — не переставая улыбаться, ответила девушка. — Замучил ты меня своим «согласна», «не согласна».

Приобретение водки заняло не более пяти минут, после чего знакомая Шувалова сунула бутылку в свою сумку и ушла одеваться, а Зуев, прикрыв другу лицо, взвалил его на плечо и, сильно шатаясь, вышел на улицу.

— Он что, уже сам идти не может? — спросила выскочившая из дверей ресторана девушка.

— А как ты думаешь? — уклончиво ответил Зуев. — Лови лучше такси. Тяжело же.

До ее дома они добрались быстро. Зуев понял, что проехали они совсем немного и находятся где-то на Таганке. Гораздо больше времени у них ушло на то, чтобы подняться на третий этаж. Но вскоре и это препятствие было преодолено.

В комнате Зуев бережно уложил Шувалова на широкую тахту, затем пододвинул журнальный столик и сел рядом с другом.

Водку пили как-то вяло. Может, тишина спящей коммунальной квартиры настроила их на меланхолию, или настроение Зуева передалось хозяйке комнаты. Во всяком случае, девушка пила мало, а Зуев, смертельно уставший от пьянства, и того меньше.

— Ладно, лягу я, — наконец сказала хозяйка и для убедительности сладко потянулась. Зуев сразу напомнил ей, зачем они сюда приехали, и хозяйка раздраженно ответила:

— Да помню, помню. — Не раздеваясь, она легла рядом с Шуваловым, подвинулась к нему вплотную и положила на него руку.

— Свет я погашу, — тяжело поднявшись, сказал Зуев. — Я лягу на полу, на пальто. — Он швырнул пальто к окну, затем щелкнул выключателем и в наступившей тишине, натыкаясь на стулья, побрел к своему ложу.

— А почему он так тихо спит? — услышал Зуев голос хозяйки. В нем чувствовалась какая-то еще не оформившаяся тревога и вполне трезвое любопытство. Видно, ее давно мучил этот вопрос, но все было как-то недосуг спросить: пили водку, болтали о всякой ерунде, а в наступившей темноте он вдруг снова всплыл.

Зуев попытался успокоить хозяйку и монотонно забубнил:

— Он всегда так спит. Не бойся. Утром мы уйдем.

Некоторое время они лежали молча. У соседей сверху тихо работал телевизор. Старый рассохшийся паркет скрипел сам по себе. Зуев перестал возиться на своей неудобной постели — устроился и начал было засыпать, но тут девушка с дрожью в голосе произнесла:

— Он холодный какой-то. Я даже сквозь одежду чувствую.

— Вот ты и согрей его, — недовольно буркнул Зуев.

— Он мертвый, что ли? — перейдя на шепот, спросила девушка.

— С чего ты взяла? — взорвался Зуев. — Будем мы сегодня спать или нет?

— Да он пахнет, — тихо ответила хозяйка.

— Ну, мертвый, мертвый, — крикнул Зуев. — Был бы живой, сам бы нашел себе девку. — После этих слов хозяйка взвизгнула, Зуев услышал, как тихонько загудели диванные пружины. Девушка отскочила к противоположной стене, а затем загорелся свет.

— Спать-то с ним не надо, — попытался успокоить ее Зуев. — Погреть только. В последний раз. Понимаешь ты это?

— Мы так не договаривались, — тараща глаза на Шувалова, ответила хозяйка. Дрожащими руками она прикурила сигарету и принялась нервно вышагивать между дверью и шкафом. После этого Зуеву пришлось встать. Он налил водки себе и ей, не дожидаясь, выпил и сказал:

— Ладно, пей. Будем считать, что Витя остался доволен.

— Уходи, — наконец выдавила из себя хозяйка комнаты. — Забирай его и уходи. Ну, пожалуйста. — Слезы капали у нее с подбородка на грудь, да так быстро, словно в голове у девушки что-то прохудилось.

— Уйду, уйду, — тут же пообещал Зуев. — Да выпей ты. До утра далеко...

— Уходи сейчас же, — взвизгнула девушка.

И Зуев, несмотря на то, что был давно и мертвецки пьян, понял, во что может вылиться этот неожиданный инцидент. Лицо у девушки сделалось совершенно бледным, и, судя по глазам, она становилась все менее управляемой.

Аккуратно прикрыв лицо Шувалова покрывалом, Зуев медленно взвалил куль на плечо и, шатаясь, пошел к двери.

— Сволочь, — плаксиво выкрикнула хозяйка комнаты, закрывая за ним дверь.

Несмотря на глубокую ночь, на улице было как-то празднично светло и легко дышалось. Все кругом было покрыто тонким слоем первого в этом году снега. Он аппетитно поскрипывал под ногами, а в свете фонарей под большим углом неслись все новые и новые первые снежинки.

— Ну, вот и до зимы дожили,— кряхтя сообщил Зуев. — А ты боялся. — Он повернул направо, потому что дорога направо шла под уклон. На улице не было ни одного человека, ни один след не пересекал девственной белизны снежного покрова. Даже с такой ношей и будучи сильно пьяным, Зуев ощутил удовольствие от этой неожиданной прогулки. Вниз идти было легко, впереди бежала серебристая дорожка, и Зуеву показалось, что это и есть та самая дорога, которую он долго и безрезультатно искал всю свою сознательную жизнь. Зуев удивился этой мысли и хотел было поделиться ею с Шуваловым, но тут заметил впереди какое-то движение. Внимательно присмотревшись, Зуев увидел странную девушку в свадебном наряде с флердоранжем и без пальто. Рядом с девушкой, как и полагается хорошо воспитанному псу, шла большая собака. Темнота и неудобное положение головы мешали Зуеву как следует рассмотреть удивительную пару, но он все же понял, кого повстречал, и остановился. В двух шагах от него остановилась и девушка в белом со своей собакой. Она попросила Зуева, чтобы он поставил Шувалова на ноги, и Зуев охотно исполнил ее просьбу.

— А теперь иди, — повелительно сказала девушка, — иди, иди, ты нам больше не нужен.

Ошалело глядя на нее, Зуев медленно развернулся и так же медленно двинулся в противоположную сторону. Шагов через десять он обернулся. Шувалов с девушкой уже дошли до угла, повернули направо, а огромный пес стоял там, где его оставили.

— Фью, — позвал его Зуев.

Метнувшись к хозяйке, пес скоро остановился, завилял хвостом, а затем взвизгнул и побежал за Зуевым.

Переулок спал. Но даже если бы кто-то из-за бессонницы или от нечего делать выглянул в этот момент на улицу, ничего замечательного он не увидел бы: один лишь снег, да пьяного прохожего с сумасшедшим лицом... Впрочем, рассмотреть лицо ночью в такую погоду — дело безнадежное.