Другие берега / Владимир Ободзински - «А что ты можешь дать мне, кроме любви».

О романе Лери Олфи
«И встретишь ты в Земле твоей сестру свою»

Зло правит миром, и это настораживает чрезвычайно. Зло отвратительно тем, что оно несет дисгармонию на всех уровнях внешней и внутренней жизни. Что может противостоять злу? Тоже зло? Любое противостояние раздражает его, провоцирует, множит. А добро... чаще всего бессильно.

Может ли противостоять злу Любовь? Любовь, как состояние не соотносимое с понятиями «добра» и «зла», но как чувство, призванное увидеть космос в простых обыденных вещах, призванное слышать симфонию в слове «да» и в слове «нет». Симфонию тончайшего страдания, превращаемого автором в средство познания самого себя, в способ защиты от представшей реальности иного мира, от эмиграции, нарезающей сознание тончайшими слоями, от эмиграции, неизбежно исцеляющей мыслящие души от разлагающего самообмана:

«Канун Дня Независимости. Чужой среди своих... Еврейский инородец, камнями исторической родины побиваемый...»

У страдания всегда есть два исхода: либо оно убивает, либо возносит к вершине благодарного опыта, откуда виден человек со всеми его грехами, с его попытками создания индивидуального прижизненного рая, коим была и всегда будет любовь. Страдание в любви — это всегда поляризация души и зачастую тела, и что хуже — вопрос скорее праздный и поверхностный, так как душа и тело неразделимы:

«А что ты можешь дать мне, кроме любви? — сытым хамством холодный рассудок царапается.»

Роман о любви, о том что делает любовь планетой, населенной мыслями и чувствами, прошедшими сквозь многогранную призму невероятно эстетического выражения. Ритмично-клавиатурный хлесткий стиль вызывает тем не менее парадоксальное желание частых возвращений, раскручиваний простых фраз на сложные предложения. Рвущиеся вверх (или вглубь), отрекающиеся и отрешающиеся слова рождают многоцветные ассоциации, что само по себе создает удивительный эффект «невидимости» текста, талантливо ушедшего от повествовательной механистичности речи.

Можно ли назвать прозрение исцелением? Скорее, это будет исцеление только от легкой формы болезни, отдающей пространство для более тяжелой экзистенциальной формы недуга, освобожденного от сюжета и сконцентрированного на форме выражения, как парасостояния, в котором мир сжимается до размеров одной фразы, что свойственно только музыке и поэзии.

Любовь, обогащенная страданием творчества ее познания, неминуемо отторгает того, кому она должна быть благодарна (и обязана) своим появлением, своей эволюцией, она отторгает объект своей направленности, но не с целью «смягчения» боли, но чтобы сохранить саму себя, сохранить доступность памяти о пережитом опыте. Любовь — как опыт страдания. Осознанно или подсознательно автор пытается придать любви статус независимости от самого предмета любви, желая доказать абсолютность чувства, стремящегося к самостоятельной жизни, к высшей гармонии.

Все пропитано пророчеством одного дня, все известно заранее, все предрешено, но удав любви всесилен, яд с медом должны смешаться!

«Под день рождения Ализа встречу камуфлирует. Небольшие подарки хочет-де передать. Торжествующе запеть! Но она предусмотрела и это. Условия встречи, на меня наброшенные, заведомо тесноваты: пока в них барахтаться буду, радость победы и улетучится».

Удивительно мед с ядом сожительствуют! Состояние возвышенности и безграничного счастья мгновенно чередуются с падениями в безысходность, в печаль бесконечную. Не удержать читателю почвы под ногами, зыбь сплошная, ускользает почва, не дав шанса вцепиться в спасительный сюжет, ибо нет оного. И быть не может! Любовь и есть сюжет.

Роман написан на клеточном, а местами на молекулярном уровне и, чтобы воспринять текст, надо быть готовым, надо суметь отдать себя во власть ассоциативных течений, аналогий, крючков и крючочков, хирургических пил циркулярных. Автор не оставляет пространства для допереживаний, досравнений, дочувствований; он не только заполняет его вспышками знакомых (!) читателю ассоциаций, но уходит дальше, еще дальше туда, где начинается terra incognita, где талант писателя мастерски демонстрирует свою безграничность в исследовании величайшего симптома любви — страдания, произрастающего на глубоко осознанном чувстве собственного достоинства, выраженного в self сарказме, призванном свести до минимума «спасительный» самообман.

Причитающий сарказм и тон заговора (против самого себя?) являются особой составляющей формы, причем, существующими одновременно, в неразрывной связи, в одной связке, в одном пучке:

«Не измеряй себя с ног до головы, говаривал Конфуций, а с ног до неба. Так и делаю. Но верность Высокому раздражает Ализу, и в грязь она ее втоптать норовит. Откровенно земная она, скудным плодородием этой земли... Заглатывал я раньше ее экскременты, умелого подхода, подобно земле, ожидая. А теперь отрыгиваю — в нее...»

Роман нашего соотечественника Лери Олфи, написанный в израильской эмиграции, — это тончайшая музыка, слышать которую дано тем, кто обладает абсолютным слухом души.