Леонид Скляднев

«Над страной весенний ветер веет...»

Праздновали пятую годовщину Воркутинской Стрелки. «Над страной весенний ветер веет. С каждым днем все радостнее жить...» — пела низким, когда-то сильным и чистым, а ныне порядком подсевшим, голосом знаменитая Степанида Разина, известная еще с давних застойных времен, когда бойкой девочкой порхала она по сцене и чаровала оплывших мумиевидных вождей и их прихвостней дивной сказкой про миллион алых роз. «Над страной весенний ветер веет...» Эта забытая издевательская песня незапамятных сталинских времен стала в последнее время необычайно популярной и, обработанная в духе «русского народного шлягера», подлежала обязательному исполнению во дни национально-государственных праздников. Кому попало исполнять ее, понятно, не доверяли — всякая желторотая шушера не допускалась, а лишь удостоенные высокого звания «Забойщик Национального Возрождения России». Собственно, двое только и пели: Яков Дроздон, когда-то бодрыми комсомольскими гимнами славивший стройки и пятилетки застоя, сколотивший на этом запрещенное в те времена состояние и в Первую Перестройку примкнувший было к олигархам, а потом торжественно принародно отрекшийся от олигархического прошлого и неустанно воспевавший свершения Второй Перестройки, да горячо любимая народом Степанида, мама-бандерша артистов Всея Руси. Вот и сейчас оба они — забойщица и забойщик — стояли плечом к плечу на сцене, крупные, блестя гладкой, натянутой пластическими операциями и ботулизмом, кожей неподвижных широких лиц, с омоложенными органами внутренней и внешней секреции и обновленными по последнему слову мировой медицины мочеполовыми системами. Что делать, возраст обязывал следить за собой: Яков недавно широко отметил свое 90-летие, а Степанида сей почтенный рубеж перевалила два года назад. А ведь жизнь на месте не стояла и требовала быть во всеоружии: Дроздон вот совместно со своим 90-летним юбилеем справил и свадебку — длинноногое двадцатилетнее чадо красоты писаной, специально для того выращенное и обученное в Девичьем Питомнике, повел под венец. Десятину от несметных богатств своих отвалил за нее. Сам Президент, оторвавшись от неотложных дел государственных, приехал поздравить молодых и, пользуясь случаем, вручил счастливому жениху Золотой паспорт, в коем, в пункте номер 5, золотом тисненное, горело «новый русский», и саморучно прикрепил к бесценному зайцевскому пиджаку Дроздона орден Забойщика Национального Возрождения России — алмазный факел, пылающий рубиновым пламенем из-за червонной платины колючей проволоки. Степанида, как и сопесенник ее, пожалованная орденом Забойщика в свой черед в 90-летие свое, также не одним лишь сладостным воспоминаниям предавалась во мраке ночей. Но — широкая душа русская! — не устройства семейного очага жаждала: судьбы отечественной эстрады заботили маму-бандершу паче всякой иной заботы. В сумраке столичных слободок и периферии российской выискивала она безвестных пацанов, наделенных даром сладкогласия и неутомимою статью мужской, ласкою и заботой окружала и выпускала во всеоружии всесильного влияния своего блистать на большой дороге новорусской сцены. Воистину колыбелью талантов был пышный ее альков. Взять хотя бы последнего степанидина воспитанника Ахметбулатова-Петрова, новоиспеченного обладателя Золотого российского паспорта с заветным золотым тиснением в 5-м пункте. Ведь именно благодаря его задушевному хрипловатому баритону с чуть заметным приятным кавказским акцентом, да еще с легкой руки композитора Козырного, была возвращена русскому народу и сразу стала одной из любимейших песен знаменитая «Мурка» — эта настоящая баллада о трагической судьбе Маруси Климовой, героини жестокой Войны с олигархами.

И вот здесь, граждане, следует воздать нам должное тому, чье нустанное попечение о благе народном сделало возможным и возвращение «Мурки» и самую свободу изъясняться на родном языке и петрить по-свойски. Речь, как вы понимаете, идет о нынешнем Президенте, наконец-то осуществившем Реформу языка, так и не осуществленную в Первую Перестройку. Реформа эта не только вернула народу русскому его исконный язык, но и, по меткому выражению Президента, «всю культуру повернула лицом к народу». По праву обрели свое законное место и истинное значение в русском языке такие слова, как «будировать», «озвучить», «башлять», «кинуть», «наехать», «крутой», «бандит», «пацан», «канать», «мочить», «масть», «маза», «бабки», «башли», «доставать» и многие другие. Несправедливо и надменно осмеянная прежней отжившей, оторванной от национальной основы, интеллигенцией распальцовка стала воистину народным средством выражения самой широкой палитры чувств. Русский язык и русская культура стали по-настоящему народными.

На благодатной пореформенной почве талант новорусской молодежи сторицей возвращал посеянные в нем Реформой языка и Степанидой Разиной зерна. Так, Ахметбулатов-Петров, раскрывая удивительную многогранность своего дарования, проявил себя, как талантливый и зрелый, несмотря на молодость, сценарист и режиссер, чутко держащий пальцы на пульсе российской жизни. Созданный им телесериал «Мурка» — гениальное, основанное на реальных событиях, развитие темы знаменитой народной песни — приковывал по утрам и вечерам к экранам телевизоров всю страну. По просьбе телезрителей показывалось по три серии кряду каждый вечер, а для не успевших посмотреть повторялось утром. Действие сериала разворачивалось в период новейшей российской истории с конца Первой Перестройки и до начала Второй Перестройки, до решившей судьбу России Войны с олигархами. Первые 300 серий давали ретроспективный обзор событий Первой Перестройки. Широким фронтом разворачивается приватизация. Первые прорабы и мастера Перестройки, порвавшие с партийным и комсомольским прошлым, стремятся приобрести заводы, фабрики, рудники и другие предприятия. Идет борьба, в которой перестройщики обращаются к помощи представителей народа — честным бандитам, братве. Братва, не жалея сил и живота своего, помогает перестройщикам в трудном деле приватизации. За то самых преданных и отличившихся из них перестройщики приближают к себе и назначают на руководящие должности на своих предприятиях. В неспокойные времена приватизации среди приватизаторов было принято отправлять детей на заграничное жительство. К концу Первой Перестройки стареющие и дряхлеющие первые перестройщики стали передавать все свое имущество подросшим, воспитанным и обученным за границей чадам своим. Так начала формироваться каста олигархов. Оторванные от народа и России, обладающие огромными, накопленными их родителями, средствами, олигархи постепенно отстраняли народ — братву — от руководства предприятиями, заменяя их своими, присылаемыми из-за границы, представителями. В условиях половинчатых реформ, проводимых прежним Президентом, олигархи становились настоящими владельцами России, разбазаривая ее богатства и обрекая народ на нищету. Мы видим на экране картины роскошного разврата, столь принятого в олигаршьей среде. Многие из братвы, пытавшиеся воспрепятствовать грабежу родной страны, пали от руки наемных заграничных убийц, многие оказались за решеткой по подлому навету. Неправедно обвиненный в заказном убийстве, в действительности совершенном самими олигархами руками заграничного агента, попал в лагерь на бесконечный срок и Народный Авторитет (будущий нынешний Президент), бывший директором крупнейшего в России металлургического комбината. Не помогло и обращение братвы к прежнему Президенту — жертва своей нерешительной политики, он уже не имел силы бороться с олигархами. Подкупленный заграницей Верховный Суд запросил за освобождение Народного Авторитета баснословные бабки, думая, что подобную сумму братве не собрать вовеки. Находясь в зоне, но не сломленный, Народный Авторитет в присутствии своих соратников кладет зарубку: освободить Россию от засилья ненавистных олигархов, вернуть страну братве. В условиях особой зоны ему удается, используя накопленные на свободе средства, наладить связи с братвой во всех концах страны. В городах и весях необъятной державы возникают первичные банды, объединяющиеся в районные и городские группировки. Воспитанные на Западе олигархи, не по справедливости кичливо называющие себя «новыми русскими», и их присланные из-за рубежа агенты, занятые грабежом России и вывозом награбленного, плохо понимают происходящее. Благодаря их близорукости, а также собственному опыту работы в подполье и боевой закалке, поддержанная народом, измученным гнетом олигархов, братва набирает силу и захватывает ключевые посты в руководстве ряда губерний. Но силы пока еще неравны: обладающими огромными средствами олигархи фактически купили созданные прежним Президентом для защиты России Силовые Структуры и направили их деятельность в антинародное русло. Положение братвы резко ухудшается, некоторые губернские группировки оказываются обезглавленными. В этот критический момент Народный Авторитет забивает историческую Воркутинскую Стрелку: используя все имеющиеся в их распоряжении средства, на далекий Север, в особую зону, тайно съезжаются авторитеты из самых дальних лагерей. Принимаются судьбоносные решения: 1.Внедриться в Силовые Структуры и выбить это грозное оружие их рук олигархов. 2. Бороться за молодежь, спасти подрастающее поколение от западно-олигархического яда, всеми силами привлекать его в ряды братвы. Во все уголки необъятной, измученной грабежом Родины летят тайные малявы с подробными инструкциями. Нешухерованные представители братвы поступают на службу в Силовые Структуры и, благодаря смекалке и храбрости, быстро занимают там руководящие посты. Создается Всероссийская пацанская организация. Царящий в Организации русский дух мужества и взаимовыручки, а также реальная возможность быстро укрепить материальное положение, не прислуживая при этом олигархам и их прихвостням, быстро привлекли в ряды пацанов и пацанок многие тысячи российских юношей и девушек. Одними из первых вступают в ряды Пацанской организации Иван Каленый, его верная подруга Маруся Климова и брат-близнец Колян. Полку братвы прибывает не по дням, а по часам.

Спохватившись и чувствуя, что положение в стране выходит из под их контроля, олигархи озвучивают в Думе проект Закона о досрочных выборах Президента. Тогдашний, прежний Президент, отбывавший уже пятый президентский срок, хотя и парализованный окружавшими его ставленниками олигархов, все же не был врагом братвы. Олигархам срочно требовался новый, преданный им Президент, и они выдвинули своим кандидатом Гарри Сыромятникова, из-за смуглой кожи получившего среди братвы кличку «Копченый». Гарри Сыромятников, побочный сын одного из видных приватизаторов Первой Перестройки, бывшего заведующего нефтяным Отделом ЦК КПСС Петра Сыромятникова, родился в Новом Орлеане, где у его отца когда-то был бурный роман с местной мулаткой. Воспитанный в доме матери, бывавший в России, где имел оставленные ему покойным отцом богатейшие нефтяные месторождения, лишь наездами, Гарри ненавидел братву и Россию. Однажды, на вопрос корреспондента газеты «Русский миллионер», почему он окончательно не порывает с Россией и даже получил российское гражданство, Гарри ответил, что в России есть две вещи, от которых он не в силах отказаться — русская нефть и русские девушки.

Братва, на тот момент в башлевом отношении уступавшая олигархам, могла позволить себе иметь в Думе лишь небольшую, хотя и сплоченную, фракцию, и было ясно, что Закон о досрочных выборах олигархи проведут. В среде братвы воцарились было растерянность и уныние, но снова гений Народного Авторитета поднял боевой дух его войска. Срочно разосланная по России пламенная малява гласила: «Братва! Пацаны и пацанки! Мы слабы в антинародной Российской Думе, но зато сильны на народной российской улице! Вперед к избирательным урнам! Долой заокеанских ставленников! России — пацанского Президента!» Другая — тайная — малява призывала срочно собрать средства для освобождения Народного Авторитета. На следующее утро полпреды братвы, сильные в карточном деле — настоящие шулера! — в сопровождении боевых групп поддержки, составленных из лучших пацанов и пацанок, вылетели в крупнейшие игровые центры мира. В ту же ночь в сотнях игорных домов ласкового Средиземноморья и суровой Невады были раскручены, кинуты и обобраны до нитки тысячи состоятельных прожигателей жизни. Ирония состояла в том, что большая часть выигрыша была добыта в заведениях, принадлежавших олигархам. Когда агенты последних заподозрили неладное и обратились в давно подкупленную ими полицию, было поздно: большинство полпредов братвы уже находилось в воздухе по дороге домой. Лишь одна группа, действовавшая в Монте-Карло, задержалась дольше остальных. Их шулеру масть канала алмазно, и, не желая терять столь небходимые братве и России бабки, он продолжал победоносное сражение за зеленым сукном. Когда он закончил, дорога в аэропорт была уже перекрыта. Захватив грузовик медународных перевозок, группа приняла решение с боем пробиваться в Россию. Легко сметая полицейские заслоны, меняя друг друга за рулем и таким образом останавливаясь только на заправках, добрались до российско-германской границы. До дома было уже рукой подать, когда неожиданно на пути их встало одно оставшееся преданным олигархам спецподразделение Силовых Структур. Командир спецназа, сын известного олигарха, предложил группе отдать выигрыш в обмен на жизнь и свободный въезд в Россию. «Братве с олигархами нечего делить!» — последовал гордый ответ. Пацаны и пацанки приняли неравный бой с хорошо обученными головорезами и, прорвав заслон, сумели уйти от погони. Успешный прорыв обеспечил группе уже знакомый нам по сериалу пацан Иван Каленый, еще по малолетке тянувший срок в олигаршьей зоне. Иван спрыгнул с грузовика и, укрывшись за валуном, открыл ураганный огонь из пулемета по озверевшим врагам, не давая им пуститься в погоню. Пуля снайпера подло оборвала его жизнь. Но группа вместе со столь ожидаемым братвой выигрышем уже была вне досягаемости спецназа. Так, ценой своей жизни, помог Иван Каленый делу братвы. Гордое его имя носит ныне Всероссийская пацанская организация.

Один из самых чувствительных моментов сериала: верная подруга Ивана юная пацанка Маруся Климова и его брат-близнец Колян, оба участники боя со спецназом, на могиле друга и брата кладут торжественную зарубку, не жалея жизни, отомстить за смерть Ивана, изгнать ненавистных олигархов, а иначе век не видать свободы ни Марусе, ни Коляну, ни братве, ни всей России.

Требуемые баснословные бабки были переданы Верховному Суду, и, не желая выглядеть совсем уж лживым и продажным в глазах народа и всего мира, Суд, несмотря на протесты и угрозы олигархов, принял постановление об освобождении Народного Авторитета из мест заключения и подтвердил его право, как и каждого российского гражданина, участвовать в досрочных выборах Президента в качестве кандидата, выдвинутого Пацанской организацией, которая к тому времени, благодаря усилиям фракции братвы в Думе, получила официальный статус. Горячо встреченный братвой всея Руси, ясным ласковым днем 30-го мая Народный Авторитет откинулся с особой зоны. Казалось, сама российская природа радовалась его освобождению. До досрочных выборов Президента оставалось ровно месяц и один день.

Жарким было то лето — лето исторических Выборов. Олигархи пустили в ход все свои несметные богатства, чтобы привлечь как можно больше избирателей. Среди братвы не обошлось без потерь. Позарившись на невиданные башли, вся так называемая Кавказская группировка, руководившая Калужской областью, дала клятву олигархам поддержать на выборах Гарри Сыромятникова. Это означало, что почти все голоса области, а также голоса кавказкой диаспоры в столице будут отданы олигархам. Нельзя было этого допустить! Народный Авторитет лично обращается к прежнему Президенту: в тайной маляве он рисует ему страшную картину возможного олигархического будущего России и просит дать приказ Силовым Структурам о ликвидации предавшей дело братвы и Россию Кавказкой группировки. Малява (оригинал ее находится ныне в Президентском музее Российской Перестройки) заканчивается проникновенными словами: «Сделай это для братвы и России, брат, и светлой останется в веках память о твоем президенстве.» Несмотря на прямые угрозы олигархов, понимая, что дни президенства его сочтены, прежний Президент дает приказ подчиненным ему по закону Силовым Структурам ликвидировать Кавказскую группировку. Поднятая по тревоге Штурмовая дивизия при поддержке добровольческого Пацанского батальона разгромила штаб-квартиры и малины кавказцев по всей Калужской губернии, уничтожила авторитетов группировки и рассеяла ее бойцов. На срочно забитой Народным Авторитетом Всероссийской стрелке для руководства Калужской губернией из членов местной Пацанской организации была сформирована новая — Калужская — группировка, во главе которой встал Колян Каленый — брат-близнец геройски павшего в борьбе с олигархами пацана Ивана Каленого.

День Выборов приближался. Заискивая перед Западом и чтобы заручиться его поддержкой, конролируемая олигархами Дума приняла решение призвать для надзора над избирательным процессом иностранных наблюдателей. Признавая общемировое значение российских выборов, Европейский Союз направляет в Россию группу норвежских наблюдателей, считавшихся самыми объективными и неподкупными. Судя по их, не искаженным страстями и тяжелыми сомненьями, безмятежным лицам спящих младенцев, видимо, так оно и было. Хотя шестизначные числа, в коих выражалось их жалованье, могли и поколебать веру в бессребренность наблюдателей. Итак, все было готово: избирательные урны замерли, чтобы наполниться бюллетенями, два войска стояли друг против друга во всеоружии, готовые к битве не на живот, а на смерть. Каждый понимал: побежденному в России не жить.

Утро 1-го июля выдалось удивительно ясным и теплым. Над всей необъятной Россией сияло безоблачное небо. У избирательных участков дежурили наготове группы поддержки олигархов и братвы. За каждого, приближавшегося к участку избирателя шла ожесточенная борьба. К полудню, когда поток избирателей стал особенно густым, страсти накалились до предела. В некоторых районах Москвы, близких к центру города, где позиции олигархов были особенно сильны, их группы поддержки захватили избирательные участки, так что все, опускаемые в урны бюллетени были с именем Гарри Сыромятникова. Это послужило сигналом к началу решительной схватки по всей стране. Вперед пошли пацаны и пацанки и дали олигархам оборотку. В их рядах мы видим уже знакомые нам, опаленные огнем непримиримой борьбы, прекрасные лица Маруси и Коляна. К вечеру 70% избирательных участков находилось в руках братвы. Судьба президентства была решена. В 20-00 избирательные участки закрылись, и начался подсчет голосов Счетной комиссией, состоявшей из двадцати представителей — по десять с каждой стороны. К полуночи работа Комиссии завершилась, но члены ее не пришли к единому мнению относительно результатов голосования. По данным членов комиссии, представлявшим олигархов, 65% голосов было подано за Гарри Сыромятникова. По данным же представителей братвы 70% избирателей проголосовали за Народного Авторитета. Срочно собравшийся ночью Верховный Суд, ставший гораздо справедливее к братве после получения 20 млн.баксов каждым судьей в виде установленной платы за освобождение пацанского кандидата, принял скорое и правое решение: «Признавая правдивость сообщенных обеими сторонами данных, но учитывая, что в руках олигархических представителей находится лишь 30% бюллетеней, тогда как в руках представителей братвы — 70%, путем простого и неумолимого в простоте своей математического расчета получаем следующий результат: Народный Авторитет — 59.5%, Гарри Сыромятников — 40.5%.». Рано утром 2-го июля вновь избранный Президент прибыл в в Останкино, уже занятое Пацанским батальоном, и в специальном выпуске теленовостей обратился к миллионам застывших в ожидании и надежде россиян. Первыми словами его обращения были: «Братва, Россия наша! Россия спасена!»

Результаты выборов вызвали крайнее недовольство Запада. Причина к тому была куда как ясна — избрание Народного Авторитета грозило прекратить свободный грабеж России, превращавший ее из грозной державы в сырьевой придаток. Европейским Парламентом срочно фабрикуется документ, признающий результаты выборов в России незаконными, призывающий вновь избранного Президента добровольно сложить свои полномочия, а Верховный Суд — назначить новую дату выборов. В документе намекалось, что невыполнение этих требований неизбежно повлечет за собой отказ в предоставлении России так необходимых ей кредитов, а также немедленное вето на поставку не только «шестисотых», но и «пятисотых» мерседесов.

Норвежские наблюдатели, которым был переслан документ, получивший в российской истории название Европейской Ксивы, обратились к Президенту с просьбой принять их как можно более срочно.

Президент по старой русской традиции принял норвежских наблюдателей в Грановитой палате Кремля. Уже сам вид его привел норвежцев в трепет: Народный Авторитет восседал на тронном кресле в окружении приближенной братвы, по большей части вооруженной и еще горевшей пылом недавней схватки. Его сильное тело ладно облегала алая косоворотка с золотым шитьем и маршальскими погонами Командующего Силовыми Структурами, крупный гладко выбритый череп говорил о выдающемся уме. На пальце сиял платиновый перстень в виде горящего рубиновым пламенем алмазного факела за колючей проволокой — символ борьбы против власти олигархов и засилья Запада. Взгляд его, устремленный на норвежских наблюдателей, был грозен и спокоен. Главный наблюдатель приблизился к Народному Авторитету, держа под мышкой пластиковую синюю папку с Европейской Ксивой и Отчетом Комиссии наблюдателей. Оба документа были в русском переводе. Президент приподнялся с кресла, протянул руку и вытянул синюю папку из подмышки норвежца. Тот глупо заулыбался. Окружавшая Народного Авторитета братва сдержанно грохотнула: «Лы-ыбится, коз-зел сивый!», но когда Авторитет извлек из папки бумаги, все замолчали. Президент начал вслух читать текст Отчета. В нем говорилось, что выборы проходили в обстановке откровенного насилия, исключавшего свободное голосование. Наблюдателям не удалось войти ни в один избирательный участок. Они не были также допущены к подсчету голосов. Из заключения Верховного Суда следует, что каждая половина Счетной комиссии подсчитывала лишь бюллетени, находящиеся в ее распоряжении. Такая невиданная система подсчета противоречит элементарной человеческой логике и являет собой грубейшее нарушение норм, принятых мировым сообществом. В свете вышеприведенных фактов Комиссия наблюдателей рекомендует признать результаты выборов недействительными. Президентское чтение прерывалось взрывами здорового хохота братвы, который с удовольствием поддерживал и сам Народный Авторитет. Главный наблюдатель при этом сдержанно улыбался деревянной улыбкой, говорившей о полном непонимании происходящего. Рекомендации Комиссии были встречены возмущенным свистом и воинственными возгласами. Народный Авторитет поднял руку и все смолкло. В воцарившей тишине он заговорил. Переводчик, шевеля губами, приник к уху главного наблюдателя. Яркая речь Президента, далекая от мертвых форм принятого протокола, изобиловала точными народными выражениями, усиливавшими и без того сильное впечатление и ставившими в тупик переводчика. «Короче, так... Насчет насилия... Мы люди свободные и горячие... Крутые пацаны, короче... И это, типа, национальная форма нашей русской демократии. Вам, может, и непривычно, а мы так... И не надо здесь пургу гнать про насилие. Кто как хотел, тот так и голосовал. И голоса считали по согласию. А логика и нормы у нас свои. А кому не нравится... Короче, российские выборы — внутреннее дело России, а кто хочет нам подлянки мастырить, мы не согласны. Мы, типа, сами с усами.» Его последние слова потонули в восторженном реве братвы. Народный Авторитет поднял руку и снова все смолкло. Он извлек из папки Европейскую Ксиву и молча пробежал текст глазами. Брови его нахмурились. Полуобернувшись к стоявшей за его спиной братве, он заговорил глухим, дрожащим от праведного гнева голосом: «Они тут, короче, хотят, чтобы мы к олигархам, типа, с повинной приканали, сами бы себя повязали — и на кичу. Все мы. Все пацаны. Вся братва, короче. И еще они тут нарисовали, что я, типа того, незаконный, короче, недействительный авторитет.» Братва откликнулась угрожающим гулом. Народный Авторитет встал, резким движением разорвал надвое Европейскую Ксиву и бросил на пол. «Ништя-ак!» — одобрительно загудела братва. Норвежские наблюдатели стояли неподвижно, как истуканы. По их безмятежным лицам пробежала тень страха. Главный наблюдатель что-то резко сказал. Переводчик, стараясь пересилить гул братвы, прокричал Президенту: «Комиссия наблюдателей настаивает...» Но договорить он не успел. «Вон! — громовым голосом возгласил Народный Авторитет, гневной распальцовской указывая на двери палаты. — Вон с глаз моих! Мы вас на царство призвали, мы же вас и, типа... Короче, канайте назад в свою страну Варяжию! Мы сами тут у себя ментовать будем!» Под свист и одобрительные крики братвы норвежские наблюдатели покинули Грановитую палату и в тот же вечер вылетели в Осло.

Художник Нацирлах-Дыбов, по праву называемый летописцем Перестройки и биографом Народного Авторитета, написал знаменитую картину «Изгнание норвежских наблюдателей». На мастерски выполненном полотне хорошо виден контраст между вдохновенным лицом Президента, грозным в своем порыве вперед, и бесцветно-бессмысленными лицами норвежских наблюдателей, в страхе отступающих к распахнутым позади них дверям. В этих образах, типа, противопоставлены рвущаяся вперед Россия и отступающий под ее натиском Запад. Картину можно видеть в зале №3 Музея Перестройки. Там же находится и оригинал разорванной надвое Европейской Ксивы.

Избрание Народного Авторитета Президентом России ознаменовало начало новой — самой светлой и победоносной — эры российской истории — эры Второй Перестройки. И начиная с 301-й серии шедевр Ахметбулатова-Петрова рисует нам яркие картины нелегких победоносных свершений руководимой и вдохновляемой Народным Авторитетом братвы.

Было ясно, как день, что олигархи, поддерживаемые Западом, волей оружие не сложат, так просто не отдадут захваченных ими позиций и не вернут награбленного. Предстояла война, и первый удар в ней нанесли сами олигархи. Согласно тогдашней конституции Дума должна была утвердить избрание Президента. Используя это свое чисто формальное и бессмысленное право — утверждать итоги народного голосования (?!) — на следующий после изгнания норвежских наблюдателей день на утреннем заседании преданная олигархам Дума проголосовала против утверждения Президента в должности. Председатель Думы, ставленник олигархов Лев Шапиров, зачитал постановление: «Основываясь на свидетельствах большого числа избирателей и соглашаясь с выводами Комиссии норвежских наблюдателей, Дума большинством голосов постановляет отменить результаты голосования, признать избрание Президента незаконным и назначить новую дату по-настоящему демократических выборов.» Когда он закончил, фракция братвы, как один голосовавшая против, встала и демонстративно покинула зал заседаний. В следующий миг в зал вошли вооруженные бойцы Пацанского батальона, за день до этого первым президентским Указом введенного в состав Силовых Структур. Командир батальона, Колян Каленый, оттеснив Льва Шапирова, поднялся на трибуну и предложил всем присутствующим минутой молчания почтить память его брата, Ивана Каленого, погибшего от руки олигархов. Депутаты ответили циничным гулом и топотом ног. Тогда, ударив рукояткой пистолета по трибуне, Колян Каленый зачитал Указ вновь избранного Президента о роспуске Думы и потребовал от бывших уже депутатов немедленно освободить помещение. Недовольно ропща, ставленники олигархов потянулись к выходу. На фоне их мрачных, пышущих злобой лиц крупным планом показывается сияющее торжеством и радостью прекрасное лицо Маруси Климовой, бойца батальона.

В зале №4 Музея Перестройки можно видеть написанную с необычайной силой выражения картину художника Нацирлах-Дыбова «Роспуск антинародной Думы». В центральной части полотна мы видим на трибуне мужественную фигуру Коляна Каленого с тяжелым пистолетом в руке. Над ним, написанная прозрачными красками, как бы невидимо парит гладко выбритая голова Народного Авторитета. Незримо присутствуя в зале, он вдохновляет бойцов батальона. В стороне от трибуны с искаженным бессильной злобой лицом боязливо жмется Лев Шапиров. Перед трибуной — Маруся Климова. Черная форма Пацанского батальона ладно облегает ее стройную фигуру.

Народный Авторитет обратился к братве с речью о программе дальнейших действий. Это была самая короткая его речь, состоявшая лишь из одного слова: «Мочить!» Братва широким фронтом пошла в наступление на олигархов. Передавались народу важнейшие предприятия и целые отрасли, захваченные олигархами и по существу обслуживавшие личные нужды их владельцев и западную экономику. Братва снова возвращалась к руководству народным хозяйством: полностью сменился состав правительства, на ключевые должности в важнейших сырьевых отраслях назначались лучшие, наиболее преданные Президенту представители братвы. Проведенные в стране досрочные выборы в Гос. Думу принципиально изменили ее состав: 70% мест заняла братва. Нерусское, чуждое народу слово «депутат» было выведено из употребления. Вместо него стали пользоваться словом «заседатель». Также и министерства были перименованы в приказы. Несколько серий посвящены Реформе языка. Проведение ее нанесло тяжелый удар по позициям олигархов. Воспитанные на Западе и Западом, олигархи искажали русский язык, используя старые, отжившие его формы и неоправданно насаждая иностранные слова. Этот полурусский язык был орудием одурачивания братвы и народа: на нем составлялись узаконивавшие грабеж России документы, непонятные народу и братве. Реформа языка прокатилась мощной освежающей волной по всей стране. Срочно были заменены научные кадры в Институте русского языка и литературы, в Министерстве (ныне Приказе) просвещения, а также в отделах образования и культурных учреждениях на местах, существенно обновился состав творческих союзов. Образованные талантливые представители братвы, такие, как создатель «Мурки» Ахметбулатов-Петров, художник Нацирлах-Дыбов, композитор Козырный, писатель Фартовый, начальник Культурного Приказа Егор Стебов и др., пополнили ряды начавшей формироваться еще в годы Первой Перестройки новой русской интеллигенции и окончательно вытеснили прежнюю, оторвавшуюся от народа, но ошибочно продолжавшую называться рабоче-крестьянской, интеллигенцию, а также крайне узкий слой творческих работников, называвший себя истинно русской интеллигенцией, но на деле давно живущий в придуманной действительности и превратившийся в ископаемое существо. Россия заговорила на понятном народу языке братвы. Обращения «господин» и «товарищ» были отменены, как не соответствующие духу времени. Люди обращались друг к другу исключительно так: «гражданин», «гражданка», или «брат», «братан», «сестра», «сеструха».

Пытаясь восстановить власть олигархов, Запад сдержал свою угрозу и наложил вето на поставку в Россию «пятисотых» и «шестисотых» «мерседесов». Тогда по всей стране раздался клич Президента: «Братва — на «четырехсотые»!» И братва дружно пересела на «четырехсотые», поставка которых продолжалась. Для нужд же государственной верхушки были расконсервированы застойные «зилы». Видя, что эта мера не помогла, Запад прекратил кредитование России. В ответ на это Президент дал приказ перекрыть все нефтяные и газовые трубопроводы и при этом отказался вернуть платежи в счет будущих поставок топлива. На какое-то время все контакты между Западом и Россией прекратились. Запад увеличил потребление собственной — норвежской и румынской — нефти, а Соединенные Штаты даже начали разработку собственных месторождений. Цены на нефть подскочили. Исламский мир торжествовал. На Западе росла инфляция. В отсутствие кредитов Россия использовала деньги, полученные за непоставленные нефть и газ.

В этих условиях было важно как можно скорее взять в свои руки все добывающие предприятия, чтобы исключить утечку топлива на Запад. Нередко олигархи отказывались добровольно передавать предприятия в руки братвы и оказывали вооруженное сопротивление. Тогда в дело вступал знаменитый Пацанский батальон. Рука об руку сражались, верные данной на могиле Ивана Каленого клятве, командир батальона Колян и боец Маруся Климова. Они давно бросали друг на друга неравнодушные взгляды, но верность памяти брата и друга сдерживала их. Как-то после тяжелой схватки в оффисе одного из нефтегазовых предприятий в самом центре столицы Колян и Маруся дольше остальных задержались в штабе батальона, анализируя успешно проведенную операцию. Наконец, утомленные, они решают ехать по домам, но перед этим идут в душевую батальона, чтобы смыть с себя кровь и пыль недавней схватки. Занятый своими мыслями, Колян по ошибке заходит в женскую душевую и, раздевшись, встает под горячую струю в одной из кабинок. Он слышит, что в соседней кабинке кто-то есть, и, думая, что это боец из сменившегося караула, со словами «потри-ка спину, братан», раскрывает полупрозрачную пластиковую дверцу соседней душевой кабины. Увидев перед собой развитое тело Маруси, он теряет дар речи. При виде обнаженного атлетически сложенного Коляна Маруся тихо вскрикивает, и мочалка выпадает у нее из рук. В следующий миг, охваченные непреодолимой страстью, они бросаются друг другу в объятия. В последний миг Колян прикрывает дверцу, и зритель видет силуэты их прекрасных тел, сплетающиеся в любовном порыве. Серия №1800, под названием «Пацанская страсть», по праву считается самой романтической в сериале и не рекомендована для просмотра детям до 14-и лет. Признавшись друг другу в честной пацанской любви, Маруся и Колян решают пока жить отдельно и не вступать в брак, пока не сдержат данную на могиле Ивана клятву, т.е. до полной победы над олигархами.

Тем временем борьба вступает в новую, решающую, стадию. Некоторые олигархи, подкупив ненадежных руководителей предприятий из братвы, фактически распоряжались ресурсами и тайно готовили экономический переворот. Для раскрытия заговора решено было внедрить в среду олигархов преданного Президенту человека. Собирается Тайный совет. Кроме Президента на совете присутствуют начальник Военного Приказа маршал Мудохин, начальник Нефтегазового Приказа Кучерявин и начальник Штаба Силовых Структур генерал Колодняк. С самого начала мнения разделились: кого послать — парня или деваху? Генерал Колодняк, известный мастак в женском деле, веско сказал: «Все в красючке хорошо: и подозрения на нее меньше, и если раскрутить кого — равных нет. Одно плохо — попадется ей такой марьяжник жгучий, она и втюрится в него. Тогда — продаст, к гадалке не ходи. Вот если б такую надыбать, которая на передок бы устойчива была...» Присутствующие молчали, согласившись с генералом. Молчание нарушил сам Народный Авторитет: «Есть такая, что не втюрится и не продаст.» «Что за лакшовка?» — раздул ноздри Колодняк. «Не лакшовка, а Каленого Кольки забава. Раньше ванькина была — братана колькина. А как Ванюху-то, помните, спецназ грохнул, так она с Коляном навздюм у Ванюхи на могиле зарубку положила — мстить олигархам, типа, до последней капли крови. Они даже с Коляном решили порознь жить, пока последнего олигарха не замочат. Уж такая, лягавый буду, не продаст. К тому же боевой опыт имеет — если что, рука не дрогнет, умная — любому жиду фору даст, ну, и бикса изюбровая — никакой олигарх не устоит.» «Ну, ты, Ништяк, и налим!» — крякнул маршал Мудохин, называя Президента старой его кликухой, известной ему еще по малолетке, когда были они однокрытниками, и подтверждая слова свои удивленно-восхищенной распальцовкой. «Глубоко копанул!» — одобрительно хлопнул по столу ладонью Кучерявин. А Колодняк только и сумел прорычать: «Да-а...» Довольно ухмыльнувшись, Президент обратился к генералу: «Давай, Колодняк, на морда биксы фалуй. Вызывай ее, типа, на инструктаж. И само собой — чтоб ни одна душа живая ничего не знала, ни сам Колян.» Генерал молча кивнул бритой наголо головой.

Глубокой ночью, дождавшись, когда Колян уехал к себе, Марусю доставляют на тайную явочную квартиру. Сам Президент напутствует юную героиню: «Кликуха твоя, Маруся, будет «Мурка». А задача твоя, Мурка, наблындить, кто из наших, из братвы, осучился, и что за козу они нам заделать хотят. Действуй с умом, не в кипеш, напрямую не спрашивай — на косвенных качай. Наш человек тебя на ихнюю малину сведет. Ты девка видная — на тебя западут, к гадалке не ходи. А ты карпа пожирнее на крючок насаживай. Только смотри, девонька — одна ты там. Не в свою зайдешь — на себя пеняй. И главное, даже Коляну своему — ни слова пока. А как все кончится, уж мы вам такое заделье отгрохаем! » И Народный Авторитет положил на девичье плечо свою тяжелую руку: «Давай, Мурка, все ништяк будет.» Мурка уходит. Президент провожает взглядом ее стройную крутобедрую фигуру и вздыхает с грустью: «Эх, где мои двадцать пять!»

Для Мурки начинается новая, полная новых опасностей, жизнь тайного агента. Чтобы облегчить ей выполнение задачи, приказом генерала Колодняка пацанку Климову переводят на службу в оперативный отдел штаба Силовых Структур. Коляну объясняют, что ее боевый опыт нужнее на новом месте. С одной стороны, Колян рад, что его Маруся не будет больше рисковать жизнью под пулями олигархов. С другой стороны, он тяжело переживает разлуку — ведь раньше они виделись каждый день, бок о бок сражаясь с олигархами, а теперь хорошо, если раз в неделю выпадает свидеться. То он, Колян, сутки напролет рысачит по столице и всей стране, направо и налево разя врага. А то у Маруси дежурство в ее секретном отделе. Но от разлук не остывает их пацанская любовь. Хотя иногда Колян слышит озабоченность в голосе любимой, она кажется ему рассеянной и задумчивой даже в минуты страсти. Он осторожно, чтобы не обидеть Марусю, спрашивает ее об этом. Маруся ссылается на сложность работы в штабе, отнимающей все ее силы. Колян старается верить любимой, но чувствует в сердце уколы ревности.

Между тем верный человек вводит Марусю в общество столичных олигархов. Человек этот, сам олигарх, запутавшийся в финансовых махинациях и, припертый к стенке, согласившийся сотрудничать с братвой, приходит с Марусей-Муркой в ресторан, где собираются недобитые пособники Запада. По непроверенным данным спецслужб братвы здесь бывают те, кто плетет сети заговора. В условиях перестроечной демократии закрыть его пока невозможно. Ресторан этот, расположенный в укромном уголке деревенского Подмосковья, известен немногим. Немногим он и по карману. Верный человек представляет Мурку, как свою подругу по институту, внучку погибшего в Первую Перестройку приватизатора. Прикинутая от и до на казенный счет красавица Мурка производит на присутствующих ошеломляющее впечатление. Верный человек, чтобы не мешать, незаметно исчезает, шепнув ей: «Если что, я рядом.» Похотливые олигархи, оставляя доступных подруг, наперебой увиваются за Марусей. Она с улыбкой уклоняется от назойливых домогательств, никому напрямую не отказывая и никому не уступая. Ей нужен жирный карп — тот, к которому тянется заветная нить. Но таких сегодня нет среди разгоряченных изысканной едой и дорогой выпивкой гостей.

На старинных часах роскошно убранного в стиле ретро зала бьет полночь. Мурка устала и разочарована сегодняшним посещением злачного места. Она хочет уже ехать домой, но верный человек делает ей незаметный знак повременить. Мурка обращает внимание на возросшую суету, будто ждут какого-то важного гостя. Дверь распахивается, и в зал, не спеша, пристально разглядывая всех через тысячебаксовые темные очки, входит в окружении дюжих охранников высокий смуглый мужчина средних лет. Его сильную фигуру ладно облегает черный карденовский костюм. В смоляных волосах — бесценная платина мудрой седины. Коротко подстриженные черные борода и усы подчеркивают резкость черт его красивого надменного лица. В распахнутом вороте черной же рубашки курчавятся жесткие черные волосы. Властные нетерпеливые движения выдают в нем сильного и страстного человека, человека, привыкшего повелевать. При виде его дамы бросают своих кавалеров и пытаются приблизиться к загадочному красавцу, но рослые мрачные охранники не подпускают к нему никого. Мурка незаметно наблюдает за ним со своего столика из глубины зала. «Кто это?» — подчеркнуто игриво спрашивает она одного из вьющихся вокруг нее олигархов, но тот испуганно прикладывает палец к губам и исчезает, не ответив на ее вопрос. Пацанское чутье подсказывает Мурке, что это именно тот, кого она ждет.

Сам владелец заведения, короткий полный человечек в белоснежной рубашке и темно-вишневой жилетке, бросается к таинственному гостю и провожает его к заранее сервированному столику, скрытому от излишне любопытных глаз раскидистой пальмой. Тот усаживается там один (телохранители почтительно стоят за его спиной) и медленно переводит скрытый темными очками взгляд со столика на столик. Мурка сидит, опустив голову, делая вид, что благосклонно слушает влюбленно-пьяный бред очередного, подсевшего к ней, ухажера, а на самом деле напряженно обдумывая план дальнейших действий. Неожиданно она чувствует, что незнакомец пристально смотрит на нее. Она поднимает голову и смело встречает его взгляд. Тот, чуть улыбнувшись, встает и, остановив жестом бросившегося за ним охранника, направляется к марусиному столику. Подвыпившего ухажера сдувает, как ветром, и Маруся остается один на один с красивым господином в черном. Она внутренне напряжена, но старается держаться спокойно и просто. Незнакомец присаживается за столик и несколько мгновений внимательно ее разглядывает. «Вам не кажется, что мы с вами где-то встречались?» — произносит он низким баритоном. Мурке слышится легкий иностранный акцент в его голосе. Да и внешность незнакомца кажется ей знакомой. «Акцент... И смуглый такой... Иностранец? Где же я могла его видеть? — лихорадочно соображает она и уклончиво отвечает вопросом на его вопрос: -- А может, я просто на кого-то похожа?» — «Такая девушка, как вы, может быть похожа только на саму себя,» — отвечает тот. Мурка опускает глаза. Это явный комплимент, и ее смущение искренне — она вдруг ловит себя на том, что ей льстят его слова, что ей приятен его низкий бархатный голос. Но она тут же берет себя в руки, и, стараясь говорить на старом, не принятом в среде братвы и почти вышедшем из употребления после Реформы языка, русском, смело обращается к опасному собеседнику: «Если бы вы соблаговолили снять очки, может быть, я и сумела бы ответить на ваш вопрос.» — «Какой русский! Слышу, что вы не из братвы,» — одобрительно произносит незнакомец и снимает очки. Мурка чувствует, как сердце ее начинает бешено колотиться — она узнает измененное бородой и усами лицо Гарри Сыромятникова, вскоре после выборов высланного из России за активное участие в деятельности антироссийской, объявленной вне закона Партии Олигархов, а также попытку тайно продать за океан нефтяное месторождение, когда-то принадлежавшее ему, но уже перешедшее в народную собственность братвы. Они в самом деле встречались — на выборах, во время штурма одного из избирательных участков, захваченных боевой группой олигархов. «А что если узнал? Расколол, а теперь играет, как кошка с мышкой? — сомнение и страх овладевают Марусей, но она собирается с духом и вспоминает, что тогда, на выборах, она была не единственной пацанкой, участвовавшей в шурме избирательных участков; к тому же, у всех на лицах были черные маски, так что, даже если Гарри и видел ее, то узнать ту пацанку в бронежилете и с черной маской на лице вот в этой круто прикинутой центровочке он никак не может, и она понимает с облегчением: — На понт берет.» Мурка знает, что эта игра — по-крупной, и если она хочет в ней участвовать, придется поставить на кон все. И глядя прямо в глаза грозному олигарху своими ясными голубыми глазами, Мурка идет ва-банк и говорит, изображая дрожь волнения в низком голосе: «Я знаю, где мы встречались — на Таганском избирательном участке. Я как раз проголосовала за вас и уже была в дверях, когда налетели эти...» Она на мгновение опускает лицо и умолкает, как бы справляясь с охватившими ее страшными воспоминаниями. Потом вскидывает голову — в глазах ее стоят слезы. Резким движением она рвет декольте, обнажая прекрасную правую грудь, на которой чуть повыше упругой сладкой ягоды соска резко заметен на нежнейшей мраморной коже розоватый рубец шрама. Этот шрам Мурка получила в одной из схваток с олигархами, а теперь удачно вспомнила о нем. При виде ее груди и шрама Гарри теряет дар речи. «Вы... вы... — только и может он выдавить из себя и в следующее мгновение падает перед ней на колени, приникая губами к марусиной груди и шепча: — Наконец-то, любимая... Я столько искал тебя! Наконец-то...» От неожиданности Маруся пытается отстранится, но вовремя овладевает собой и еще сильнее прижимает красивую, с платиновыми нитями седины, голову Гарри к своей обнаженной груди. «Наконец-то, любимый,» — шепчет она, как бы отвечая на его страстный порыв, а на самом деле думая о том, что наконец-то будет распутан клубок заговора. Но со смущением чувствует, как дрожь неподдельного желания проходит по ее телу. С видимым усилием Гарри прервал поцелуй, встал, стараясь не смотреть на муркину грудь, надел очки и глухо спросил: «Как тебя зовут?» «Мария, Маша,» — тихо и просто отвечает ему Маруся, поправляя декольте и называя себя этим старым именем, которым братва не пользовалась. «Вот что Маша, — как бы решившись, заговорил с ней Сыромятников, — я накануне больших дел. Вернее, ты знаешь, что дело у меня одно: разбудить Россию от пьяного сна, вернуть ее тем, кому она принадлежит по праву. Отнять ее у этих урок и пьяни и дать в руки тем, кто умеет управлять по-настоящему. Я готов дать бой — последний и решительный. У меня все готово. Давно уже все готово. Но до последней минуты меня мучили сомнения... Относительно сроков да и вообще... Знаешь... В минуту слабости... Там, за океаном у меня есть все — бабки, вилла, яхта, положение в обществе. И иногда я спрашивал себя, мол, зачем тебе это, Гарри? Пусть они сами расхлебывают кашу, которую заварили своей мягкотелостью, пьянством и играми в демократию. Профукали Россию, а теперь на помощь зовут! Но теперь я вижу, что не в них дело. Не в них... Дело в тебе. Теперь, когда у меня есть ты, я все решил: я ввяжусь в эту драку ради тебя, во имя тебя, я дам им последний и решительный бой. Да! Послезавтра!» Глаза его горели неподдельным блеском, весь роковой его облик дышал опасной романтикой боя. И Мурка — сама в душе боец и романтик — невольно залюбовалась им. Он перехватил ее взгляд и, истолковав его по-своему, протянул ей сильную руку и произнес: «Ведь ты со мной, Маша.» Это был и вопрос, и настойчивая просьба. Маруся поняла, что отказаться, значит, провалить все дело. «Да!» — решительно ответила она, поднимаясь ему навстречу. «Нам нужно о многом поговорить. Но не здесь. Мы поедем ко мне, в надежное место,» — говорит ей Гарри, увлекая за собой. В этом его порыве было столько подкупающей искренности, что Маруся иногда ловила себя на том, что она следует за ним не по долгу службы, чтобы раскрыть опасный заговор, а по доброй воле, как соратница. «Лихой жиган! — с восхищением думает она и тут же приказывает себе: — Не теряй голову. Будь на стреме, Маруся!»

Стремительным шагом, в окружении верных охранников они выходят из ресторана. С дальнего, темного конца стоянки, где припаркованы два огромных бронированных джипа, подаренных Гарри американским парламентом за укрепление энергетической мощи Штатов, до них доносятся глухие удары и сдавленные стоны. Они подходят ближе, и у Мурки перехватывает дыхание: она видит верного человека, который привел ее в этот полутайный ресторан, избиваемого людьми Гарри. Увидев босса, они прекращают избиение и старший докладывает: «Вот, подловили. Козлил по мобильнику, босс. Настучал, что мы здесь.» Гарри, зловеще усмехнувшись, достает из подмышки пистолет с глушителем, приставляет ко лбу верного человека и командует: «Грузимся, ребята. Времени нет.» «Постой, Гарри. Я еще оправдаться перед тобой могу!» — в отчаянии кричит верный человек, и его, полные смертельного страха, глаза устремляются на Мурку. «Сдаст,» — шепчет про себя Маруся, понимая, что она на грани провала. Решение приходит мгновенно: она выхватывает из руки медлящего Гарри пистолет и стреляет в предателя, убивая его на месте. Ее приговор: «Таким, как ты, нет оправдания!» Гарри восхищен ее поступком, но от его наметанного глаза не ускользнул профессионализм, с которым Мурка обращается с оружием. «Кто же, Маша, тебя так стрелять научил?» — с задумчивым удивлением спрашивает он девушку. «У нас с тобой один учитель — ненависть,» — глухо и решительно отвечает ему она. «Воистину, ты возвращаешь мне веру в Россию!» — восклицает Гарри. Они садятся в джип и мчатся на тайную квартиру, затерянную в одной из немногих, оставшихся не перестроенными, улочек старой Москвы. По дороге происходит неожиданная заминка: в их джипе кончается бензин. Заезжают на заправку в самом центре Москвы.

В те дни, зная, что олигархи готовят переворот, Президент дал тайный указ принять особые меры безопасности, и на некоторых заправочных станциях в столице под видом заправщиков дежурили тайные агенты Силовых Структур. Один из таких агентов, бывший офицер Пацанского батальона, хорошо знающий Коляна Каленого, обращает внимание на роскошную девицу, в обществе крутого олигарха сидящую в черном джипе. К его великому удивлению он узнает в девице Марусю Климову. Не зная о ее секретном задании, он с горечью думает: «Неужели скурвилась? Лялькой олигарха стала?!» Тут же, пока джип находится на заправке, он звонит Коляну и рассказывает об увиденном. Пораженный Колян просит оказать ему дружескую услугу: никому ничего не говоря, проследить, куда направляется джип с Марусей, и доложить ему, Коляну. «Только никому — ни-ни. Сам понимаешь...» — упрашивает он товарища. Тот, на своей личной иномарке, едет за джипами, но в одном из переулков теряет их из виду. Однако, ему ясно, что Маруся с кавалером скрываются где-то здесь, в тихом старом квартале, выезд из которого только один, и он докладывает об этом Коляну.

Колян кипит: все его смутные подозрения относительно марусиных ночных дежурств, ее усталости и холодности к нему в последнее время получили объяснение. И какое объяснение! Ну, понятно, полюбила бы другого пацана из батальона. Сердце не камень — понял бы Колян и простил , как бы больно ему ни было. Но уж так опомойничать! С олигархом спутаться?! Колян решает накрыть неверную возлюбленную на месте преступления и занимает наблюдательный пост в автомобиле на выезде из указанного ему квартала.

Тем временем Маруся остается наедине с Гарри в роскошной тайной квартире, надежно укрытой в огромном подполье одного из старых, предназначенных к сносу зданий. Квартира эта неизвестна Силовым Структурам. В интимном полумраке своего кабинета за рюмкой изысканного коньяка Гарри рисует своей Маше картины нового будущего России — России олигархов. Он откровенен с ней, и говорит, что завтра в полдень, в развалинах давно не действующего завода «Калибр», состоится последняя встреча со всеми главными участниками заговора. Называемые Гарри имена заставляют Марусю ужаснуться: подкуплены и командиры подразделений Силовых Структур, и крупные чиновники из Нефтегазового, Почтового и Железнодорожного Приказов. Она видит, как широко распространилась раковая опухоль заговора, какая опасность нависла над братвой и Россией, и понимает, что ей необходимо любой ценой попасть на завтрашнюю встречу. Понимает она и то, что цена этому — сегодняшняя ночь с Гарри Сыромятниковым. Маруся решает заплатить эту высокую цену. Она говорит, что ей необходимо принять ванну. Доверяющий ей, как себе, Гарри ждет ее в своем кабинете. Под шум наполняющей ванну воды Мурка по микромобильнику, искусно спрятанному в складках ее белья, передает в Штаб бесценные сведения. Раздается легкий стук в дверь. Она топит микромобильник — единственную ее связь со своими — в ванне, накинув легкий халат, спешит к двери и открывает ее. Перед ней стоит обнаженный Гарри с двумя бокалами в руках. Его смуглое стройное и сильное тело мулата прекрасно. Маруся невольно любуется им. Он протягивает ей бокал: «За завтрашнюю победу, Маша.» Через силу она обольстительно улыбается ему, обреченному, и выпивает свой бокал до дна. Взгляд ее затуманивается, халат скользит с мраморных плеч. Теряющий голову Гарри подходит к ней вплотную и прижимает к себе. Она стонет в его объятиях и чуть слышно шепчет сквозь стон: «Колян, любимый, прости...» Но опъяненный страстью Гарри не слышит ее.

1999-я серия — развязка, финал трагедии. В 11-00 два черных джипа выскальзывают из старого московского квартала и, петляя по всей столице, продвигаются к заброшенному заводу. Во втором джипе на заднем сиденье сидит сосредоточенный, напряженный Гарри Сыромятников и рядом с ним Маруся Климова, Мурка, Маша — его последняя роковая любовь. Противоположные чувства владеют Маусей. Она понимает, что Гарри — враг России, враг братвы, враг всего, что ей дорого и чему она служила всю свою жизнь. Она понимает, что от руки пособников этого человека погиб бесстрашный Иван — ее первая любовь. Но в то же время она видит, что Гарри — незаурядный человек, воин и романтик, человек, предназначенный для великих свершений, и ей жаль, что волею судьбы свершения эти направлены против того, чему служит она. Она украдкой смотрит на него, на красивый сильный профиль его смуглого лица. Сладкая дрожь проходит по ее телу, когда, против воли, она вспоминает его исступленные неутомимые ласки. Она знает то, чего не знает он: что борьба, которой он так жаждет, будет слишком неравной, что он едет навстречу верной гибели и что именно она, его Маша, главная причина его неизбежного поражения. И острая жалость к этому красивому, так искренне полюбившему ее, врагу терзает ей сердце.

Вслед за джипами, ни на секунду не выпуская их из виду, в видавшей виды иномарке, чтобы не привлекать ничьего внимания, следует всю ночь не сомкнувший глаз Колян. Чутье опытного оперативного работника подсказывает ему, что все, что происходит, происходит неспроста, что не могла такая девушка, как Маруся, вдруг наплевать на все и загудеть с олигархами — что-то за всем этим стоит. Но его уязвленная мужская гордость заглушает голос разума. Происходящее слишком очевидно: Маруся нарушила данную ими на могиле Ивана клятву, и, мучимый жестокой ревностью, Колян решает отомстить ей и за себя и за поруганную память брата.

Маруся и Гарри с верной охраной прибывают на завод. Укрыв джипы в развалинах, они пробираются к месту встречи. Это помещение цеха, единственное созранившееся в целости. Среди обломком бетона и металла вокруг залегла охрана — продавшееся олигархам подразделение Силовых Структур. За полуразрушенными стенами затаились опытные снайперы. Маруся поражена масштабом подготовки. Они входят в цех — все уже собрались и ждут только их. Среди присутствующих Маруся узнает знакомые ей лица высокопоставленных командиров и чиновников. К счастью, никто из них не знает ее в лицо. Все усаживаются за длинным импровизированным столом, сооруженным из валяющихся тут и там остатков мебели. Тайный совет заговорщиков начинается.

Бросив свою иномарку, Колян крадется вслед за Гарри и Марусей и вдруг замечает залегших повсюду вооруженных бойцов и снайперов. Понимая, что это тайная встреча олигархов, он сообщает об этом по мобильнику в Штаб Силовых Структур. Он не знает, что сообщение его излишне — завод уже находится в кольце отборной Штурмовой дивизии, в ближайших переулках застыли готовые к бою танки и БТРы. Колян, снимая одного за другим нескольких часовых, пробирается к самому месту встречи. Его ревность и подозрения вспыхивают с новой силой: он видит свою Марусю сидящей во главе стола с олигархами и предателями. В сидящем рядом с ней смуглом человеке он узнает Гарри Сыромятникова, Копченого. «Ах, вон у вас куда дело зашло!» — со злобой цедит он, сжимая взятый у убитого им снайпера автомат с оптическим прицелом. Скрываясь за бетонным блоком, Колян наводит оружие. Вот его Маруся — оптика приближает к нему ее лицо. Но увидев это, такое родное ему, лицо перечеркнутым перекрестием прицела, он ужасается своему намерению и переводит прицел на Гарри Сыромятникова. Его охватывает правый гнев при виде холеного олигарха с красивым смуглым лицом: это он, он виноват во всем — он закружил голову Марусе, совратил ее, натырил крутить поганку. И, в порыве ненависти потеряв осторожность, Колян выходит из-за укрытия и с криком: «Умри, Копченый!» стреляет в Сыромятникова. Маруся, не веря своим глазам, видит Коляна с направленным на Гарри автоматом. Жалость к любимому врагу и бойцовская выучка делают свое страшное дело: в молниеносном броске она закрывает собой Гарри и принимает предназначенную ему смертельную пулю. Очнувшаяся охрана расстреливает Коляна. Он умирает с именем Маруси на устах. Высоким трагизмом звучит за кадром припев: «Мурка, мур-, мур-, муреночек! Мурка, ты мой котеночек. Мурка, Маруся Климова, прости люби-ма-ва.»

Последние кадры сериала: преданные Президенту бойцы Штурмовой дивизии, сметая залегших в развалинах предателей, врываются в цех, арестовывая всего минуту назад предвкушавших близкую победу заговорщиков. Потерявший все, потрясенный гибелью Маши, Гарри Сыромятников за мгновение до ареста пускает себе пулю в лоб, так и не узнав, что погубила его та, которая спасла.

Полюбившийся народу сериал получил высокую оценку Президента. «Конкретно живая история братвы,» — так отозвался он о нем, а в одном из интервью газете «Свободная братва» признался, что в редкие часы досуга иногда смотрит особо близкие ему моменты — серии, рассказывающие о Воркутинской стрелке, о Выборах, об изгнании норвежских надзирателей, о любви Маруси и Коляна. О вынужденной же близости Мурки с Гарри Сыромятниковым Президент сказал следующее: «Мне, лично, не по кайфу такие дела видеть, но из песни слова не выкинешь: типа, горькая правда.»

Приказ просвещения включил отдельные серии «Мурки» в школьную программу и сделал их обязательными для просмотра на уроках истории Перестройки. И вообще, сериал стал главным базовым произведением, объяснявшим и воспевавшим Политику национального возрождения России, являвшую собой сущность Второй Перестройки. «Мурка» и картины Нацирлах-Дыбова, составляющие с сериалом как бы одно целое, как бы его застывшие кадры, задавали тон всему, что творилось в сфере российских художеств. Сама же ПНВР (Политика национального возрождения России) была разработана в ППП (в просторечии братвы — Триппер, три «п» потому что) — Приказе политического планирования, до Реформы носившего мудреное название «Центр стратегического мониторинга» (ЦСМ).

Центр возник еще в начале Первой Перестройки, и создателем его был Петр Павлович Мозгодуйский, одна из самых замечательных личностей новой России, одессит с присущими этому народу торговой хваткой и полным отсутствием совести. Впрочем, первые два качества сочетались в нем с незаурядным риторико-демагогическим даром и наличием идей. За них он и пострадал во времена застоя, будучи причтен к диссидентам, осужден и отправлен в ссылку. Но вот заалела на Востоке новая заря — Первая Перестройка — и при первых ее лучах, чуть заслышав благостную разноголосицу гласности, освобожденный Петр Павлович с головой окунулся в мутное кипение новой жизни, подвизаясь при святая святых ея — свободной печати. В те бурные дни, если кто помнит, чтобы как-то всплыть, особенно в такой общественной сфере, как СМИ, непременно надобно было хоть какое-нибудь диссидентское прошлое иметь. И вот тут-то это самое прошлое и отстегнуло Петру Павловичу кругленький дивиденд. Как-то сразу он всюду ко двору пришелся и ко всем вхож оказался. Потихоньку, по кирпичику, построился и Центр стратегического мониторинга и опять-таки пришелся по вкусу и нашим и вашим. Начав со скромных консультаций малым предприятиям, незаметно перейдя к обслуживанию крупных приватизаторов, вскоре Петр Павлович начал планировать политику самому прежнему Президенту, причем, как частное лицо и за большие бабки, а теперь вот состоял официальным главполитиком при дворе Президента нынешнего. То, что он удерживался на плаву, несмотря ни на какие перемены в Кремле и его окрестностях, безусловно, говорило в пользу его аналитико-пророческого дара. При прежнем Президенте, не занимая никакой официальной должности, он, лавируя между олигархами и Кремлем, всем ловко мороча голову и получая бабки и с тех и с других, возымел такое влияние, что даже заслужил лестную кликуху Ришелье. Братве это заграничное имя мало что говорило, засим кликали его ныне Мозгодуем — кликуха такая сама просилась на язык и, как известно, весьма кстати означала на старой доброй фене политработника-пропагандиста. Незыблемость мозгодуйского положения покоилась на трех китах: Теории четырех Переворотов, Образе Власти и Угличском пророчестве. Сих трех китов взрастил Петр Павлович еще в Первую Перестройку.

Первый кит в момент рождения своего получил имя Теории трех Переворотов, и Теория эта в первичном своем виде гласила, что новейшая история России знала три Переворота: Февральский буржуазный, Октябрьский пролетарский, приведший к возникновению Союза Нерушимого, и Первая Перестройка, разрушившая застоявшийся Союз и заложившая основы национального возрождения России. В конце Первой Перестройки, когда чаши весов российского будущего склонялись попеременно то в сторону олигархов, то в сторону братвы, и было ясно, что чем-то все это закончится — кто-то кого-то, в конце концов, замочит, а обоим вместе им не жить — Теория была дополнена положением о Четвертом — последнем — Перевороте, когда власть возьмут в свои крепкие руки новые русские и построют навеки Новую Россию, ея же не одолеть никому и ничему. Кто такие будут эти самые «новые русские», в Теории не конкретизировалось. Сам же теоретик в многочисленных даваемых им налево и направо интервью на скользкий сей вопрос отвечал многозначительно: «Те, кого востребует возрождающаяся Россия.» В период борьбы Теорией пользовались и находили ее правильно объясняющей историю в основном олигархи и всякая, гораздая запускать руки в российский карман, иностранщина. Братва в теориях была слабее обученного Западом медиковатого противника своего и в печатных своих органах писала о вещах конкретных, а на всяческий беспочвенный каляк не распылялась, но все же несколько раз огрызнулась и намекнула, что, мол, поглядим, как заговорят все эти крючковатые одесские фраера на катушках и прочие мозгодуи опосля, и выдержат ли их переворотные теории проверку временем. Так что, перед Выборами некоторые Петра Павловича завистники, прочившие победу братве, сильно злорадствовали по поводу его благополучия. Но сразу после Июльских Выборов, через час после знаменитого выступления Народного Авторитета в Останкино, там же выступил и Петр Павлович, путями неисповедимыми проникший в наглухо опоясанную Пацанским батальоном студию. Он предстал пред очи телезрителей со значком Пацанского батальона в петлице пиджака, перво-наперво поздравил братву и весь российский народ с заслуженной победой и торжественно провозгласил, что Четвертый Переворот, о коем он пророчествовал в своей Теории четырех Переворотов, имеющий принести многострадальной России устойчивость положения и процветание на веки вечные, начался. Рассеивая все, накопившиеся вокруг его Теории непонимание и кривотолки, он назвал братву «настоящими новыми русскими, наконец-то, пришедшими строить вечную Новую Россию», и сейчас же оговорился, что те, чье сердце за рубежом и за океаном, те, кто там и копит богатство свое, ни старыми, ни, тем более, новыми русскими называться не могут. Еще сказал, что новые русские — это невиданная ранее новая национальная общность Новой России. А в завершение речи, голосом проникновенным и чуть ли не дрожащим, загадочно обронил что-то невнятное о свершении пророчеств и начал торопливо прощаться. Однако заинтригованный ведущий удержал его, успокоив, что, мол, десять минут в такой исторический момент роли не сыграют даже на телевидении, где время — самые, что ни на есть, конкретные деньги, и настойчиво попросил господина Мозгодуйского объясниться насчет пророчества. Петр Павлович, потупив вспыхнувшие огнем торжества очи, изъял из пиджачного кармана газетную вырезку и скромно молвил: «Вот оно, пророчество.» Вырезка являла собой интервью, данное руководителем ЦСМ газете олигархов «Русский миллионер» примерно года два назад. Тогда как раз братва пошла в наступление, внедряясь в Силовые Структуры и создавая Пацанскую организацию, в связи с чем небезызвестный Гарри Сыромятников из-за океана обвинил олигархов в попустительстве и излишней мягкости, предупредил, что так и Россию недолго профукать, и привел в пример скромных олигархов города Углича, вооружившихся цепями и дубьем и разгромивших местный филиал доставшей их Пацанской организации. Так вот, в том интервью, известном и памятном, отвечая на вопрос, чем же, по его мнению, все это закончится и какая власть в России установится — левая, правая, либеральная или реакционная, Петр Павлович впервые сформулировал понятие Образа Власти, глубокомысленно заявив, что настоящая власть, в которой так нуждается Россия, не будет ни левой, ни правой, ни либеральной, ни реакционной, что все эти определения власти к России не применимы, что власть в России должна быть чем-то, типа царя зверей. Царь зверей — он ни левый, ни правый, а управляет вверенным ему природой звериным царством по своему усмотрению: кого-то кушает, кому-то покушать дает. Нельзя его назвать ни добрым, ни злым — зверь, что с него взять — а только звериное царство при нем процветает, если, конечно, не лезут в него со своими устаревшими понятиями всякие слишком человеческие мудрецы. Вот и власть в России должна быть такой — соответствующей действительности. То, что действительности не соответствует, оно и не выживет, а то, что выживет, стало быть, то и требуется. И ежели нынешние столичные крутые перестанут быть крутыми в достаточной степени, их место займут скромные ребята из Углича. Корреспондент, лощеный столичный умник, разумеется, тут же и заметил, что эта звериная власть уж больно напоминает самую заурядную, столь России знакомую, диктатуру с ее законом джунглей. Но Петр Павлович только поморщился в ответ и сказал, что, мол, опять бряцают безжизненными определениями, чтобы напугать обывателя, а лучше бы вспомнили мудрого старика Руссо с его естественным правом и еще мудрейшего старика Гегеля, кстати, по свидетельству Герцена, сделавшего в России блестящую карьеру и говорившего, что все разумное действительно, а действительное — разумно. Сраженному обилием имен, столичному умнику крыть было нечем, на том интервью и закончилось.

Ведущий, съевший в российских СМИ собак поболе иного корейца и то самое интервью сразу вспомнивший, разочарованно протянул: «Я, может, чего-то не понял, но, Петр Павлович, какое же это пророчество?» Петр Павлович тонко улыбнулся: «Вы в самом деле не поняли, поскольку, очевидно, одной маленькой детали не учли.» Ведущий вопросительно поднял глаза на Мозгодуйского. «Ведь наш только что избранный Президент родом из Углича,» — тихо и благоговейно пропел одессит. Хотя и видавший виды и давно уж имевший на месте совести нечто совсем иное, ведущий все же смутился столь уж откровенной натяжкой: «То есть, вы хотите сказать, что то, что вы тогда... То есть, типа, те угличские ребята... Мне кажется, все же, вы тогда что-то другое имели ввиду.» Петр Павлович вскинул голову. Глаза его горели. Казалось, ему было трудно говорить. «Видите ли, — как бы с трудом подбирая слова, начал он, — ведь когда человек пророчествует, он не свои слова говорит, а слова Пославшего его пророчествовать.» Ведущий смутился еще более и смотрел на собеседника чуть ли не со страхом: уж кто-кто, а Мозгодуйский всегда считался трезвым последовательным рационалистом и даже западником и никогда не был замечен в какой-либо мистике. Вот и в том интервью, казалось бы, никакой мистикой и не пахло, а наоборот как раз — Гегель, Руссо, атеист Герцен, и вот — на тебе. А Петра Павловича уже несло на волне: «Я и сам, видите ли, тогда думал, что я про тех угличских ребят говорил... А оказалось-то, что и сам не ведал, что говорю... То есть, это ведь, типа, как устами младенца неведающего истина глаголется... А ведь истина и есть: рек, что из Углича на царство придут и вот — пришли. Пришел. И это знаменательно, что из Углича: там исконно русский дух, там Русью пахнет. Там до сих пор верили, что законный царевич Дмитрий не убит, а спасся и приидет. Верили — и пришел. И Россию спас. Слава ему!» У ведущего отвисла челюсть, он растерянно-почтительно простился с Мозгодуйским, и начался отложенный на полтора часа выпуск новостей.

Народный Авторитет в то самое время только что вернулся из Останкино в Штаб Народной партии братвы, в здание на Тверской, по старой памяти называемое зданием Моссовета, хотя никакого Моссовета там давно уже в помине не было, да и далеко не каждый, проходящий мимо этого старого ухоженного сооружения напротив конной статуи Долгорукого, ответил бы на вопрос, что такое Моссовет. Когда-то здесь заседали депутаты столичной Думы, но в какой-то момент здание стало им тесно, и они построили новое, тоже, разумеется, в самом центре Москвы. Для этой цели снесли целый квартал старых жилых домов в районе Патриарших Прудов, а жителям предоставили удобные временные — до окончания нового строительства, запланированного к началу через год — одно- и двухкомнатные квартиры в Бескудниково, в домах, тоже предназначенных на снос, но еще не снесенных. Так вот, вновь избранный Президент находился в Штабе, в окружении ближайших соратников, руководя отрядами Силовых Структур, занимавших всякие ключевые позиции типа Главпочтамта, Росбанка и пр., и одним глазом следил за происходившим на экране телевизора. Впрочем, все российские каналы были, во избежании распространения смуты, предусмотрительно перекрыты, и действовал только занятый Пацанским батальоном Останкинский телецентр. Транслировали всякие пацанские песни. Когда неожиданно на экране появилась круглая полная физиономия Мозгодуйского, Народный Авторитет насторожился: уж не произошло ли что-нибудь в недавно покинутым им Останкино? Петр Павлович, хотя и не считался врагом братвы, но все же имя его больше упоминалось в разных изданиях олигархов, коих он в тяжелое для них время щедро консультировал по вопросам политики и бизнеса, и потому появление на экране именно его через час после исторической речи Президента, было, мягко сказать, трудно объяснимым. «Колода, звякни-ка в Останкино, нет ли там какого кипеша,» — встревоженно окликнул он крутившегося тут же Колодняка. Тот забубнил что-то в мобильник и через минуту, широко лыбясь, доложил: «Все алмазно, батяня! Не менжуй.» Президент что-то невнятно буркнул себе под нос, погромче включил звук и, не отрываясь, просмотрел весь спектакль от начала до конца. Когда на экране появилась заставка новостей, он крякнул и веско сказал с уважительной злобой: «Конкретный налим!» Помолчав, прибавил задумчивым полувопросом, как бы стараясь отыскать в несимпатичном ему Мозгодуйском что-нибудь близкое его, Народного Авторитета, душе: «Он ведь и там был.» Мудохин, в чьей шкале оценки человека продолжительность срока была не на последнем месте, пренебрежительно скривился: «Краткосро-очник. На крытке около года проболтался, пока внакладку торчал, а после-то на химии три года мантулил.» Президент пропустил мимо ушей презрительное замечание старого кореша и приказал Колодняку: «Колода, ко мне его.» — «Кого?» — не понял тот. «Ну, Мозгодуя этого. Кого... — раздражаясь непонятливостью соратника, объяснил Народный Авторитет. — Он у нас главным мозгодуем будет.»

Так стал Петр Павлович главным мозгодуем всея Руси, Триппер его официально провозгласили главным идеологическим заведением возрождающейся России и выделили под него просторный старый особняк в самом центре на берегу Москва-реки. Также назначен был Петру Павловичу большой, привязанный к инфляционным изменениям оклад. Впрочем, оклад этот Мозгодуйский, как ведающий по совместительству и хозяйственной политикой, рассчитал себе сам. И еще придали ему в помощь небольшое секретное подразделение из состава Силовых Структур для выполнения особых поручений — где чего разнюхать, где чего надыбать. Понятно, что за то покрыл он себя вечным проклятием недобитых олигархов и кое-как кое-где доживающих век свой ископаемых диссидентов. Но — за все ведь платить надобно.

Народу же реминесценция на тему царевича Дмитрия пришлась куда как по душе. Причем многие так это все и поняли, что Народный Авторитет — он и есть восставший из мертвых царевич, пришедший спасать Россию от губителей и душителей народа ея. К тому факту, что воскресшему царевичу должно было бы на данный момент стукнуть лет этак под пятьсот, относились легко, как и принято в народе русском относиться к досадным рациональным неувязкам: что ж, что пятьсот — чудо оно чудо и есть.

Отдавая должное невероятной изворотливости Петра Павловича и его необыкновенному дару слова, Президент Мозгодуйского, вообще-то, недолюбливал. И за то, что, как ни крути, а чужой он братве, и за то, что никакой замены этому чужому из среды братвы он не находил. Не было больше такого, способного любое, самое неприглядное, дело представить так, что вот именно оно-то и было на данный момент единственно возможным и самым необходимым и, мол, нечего делать — такова действительность. Не было больше такого, умеющего запутать и убедить выворачиванием наизнанку всего живого и мертвого, перечислением громких имен и мудреными определениями кого угодно: хоть тебе бесстрастных, как бревно, норвежских наблюдателей, хоть тебе подозрительно-заковыристых заседателей Думы, хоть тебе кого. Каким бы премудрым и непримиримым ни был оппонент, самое большее через сорок минут после начала мозгодуйских увещеваний начинал он с помутневшим взглядом и бессмысленной улыбкой согласно кивать головой. Нет, не было другого такого на всей необъятной Руси. Всякий раз после разговора с главным мозгодуем — каждую пятницу в 10:00 — Народный Авторитет чувствовал себя совершенно во всем только что услышанном полностью убежденным и в то же время — одураченным. Хотя непростая паханская жизнь научила его не верить словам, но тут не к чему было придраться: как Мозгодуй сказал, так и есть, как предрек, так и будет. А все равно какое-то чувство растерянности и душевной пустоты, так не присущее этому уверенному в себе человеку, овладевало Президентом, и он шептал про себя, скрипя зубами: «Как будто опустили, гадом буду.» Доходили до него сведения о некоторых, так сказать, преувеличениях, кои Петр Павлович себе позволял. Так, например, будучи женат во второй раз, первой своей престарелой и бывшей не вполне в своем уме супруге он выделил однокомнатную квартиру в доме академиков на Ленинском проспекте. Квартира была явочной квартирой Секретной Службы Силовых Структур и использовалась для встреч с осведомителями, а теперь вот перешла чуть ли не в собственность полоумной бабе. Мало того, Петр Павлович еще и обставил ее заново на казенный счет: приставил к бывшей супруге секретную майоршу, чтобы майорша возила ее по мебельным магазинам и покупала все, что той вздумается. Причем, на цены велено было не взирать. Понятно, уж поизголялась бывшая, за одиночество-то себе воздала! Когда Народный Авторитет о том узнал, возгневался не на шутку и хотел Мозгодую вздрючку устроить, налить, как богатому, но представил себе все обстоятельно-логичные мозгодуевские объяснения, на которые ему нечего будет возразить, да и плюнул на это дело, смолчал. И опять гадкое, унизительное чувство опущенности осталось в душе. И так вот каждый раз.

Вот и сейчас, видя в полумраке концертного зала в соседней ложе мозгодуевский профиль — весь какой-то обтекаемый и неопределенный, с полутора подбородками — Президент крепко выразился и прибавил уважительно-злобно: «Конкретный налим.»

А со сцены, подхваченное хором рослых племенных самцов в белоснежных косоворотках, неслось: «Над страной весенний ветер веет...» И матерые иудеи в красных кафтанах ударяли в лад по балалайкам. И аппетитные юницы кордебалета, изображая весенний ветер, вились вокруг стоявших плечом к плечу Степаниды и Дроздона, свежие, как сама весна, в маленьких голубых кокошниках, в прозрачных коротеньких сарафанах на голое тело и голубых трусиках, таких узеньких, что наличие их представить было куда труднее, нежели отсутствие. «Я другой такой страны не знаю...» — вдохновенно и торжественно тянули припев Дроздон и Разина. И это каждый за ними мог бы повторить с чистым сердцем — не было другой такой страны.

Дух Политики национального возрождения густыми клубами восходил к содрогавшимся небесам.