Виталий Павлюк

Другие берега

Рейс «Вашингтон — Киев»

В какую-то там страну,
страну со знакомым именем,
в какую-то пелену
беспамятства, снега синего —
летим. Под крылом — ночь.
Мысли как флаги полощутся.
Летим, и бежать хочется —
куда — всё равно. Прочь.

В ушах — монотонный шум,
и за полночь на часах — любых.
Давно отключиться ум
бы рад — и едой под дых
ему... Но не спит душа —
чувствует — безошибочно.
И бесится, тормоша:
куда, куда машина сия?

Сколько же лет назад
расстались? Гоню раскаянье.
Сколько вот так — зажат,
и ложь — второе дыхание?
Сколько — так и живём,
сравнениями извечными,
в чужие рядя наречия
что глупо звучит на своём?

Лишиться родной земли
по умыслу, не по удали —
мы знали, на что шли.
Точнее — мы так думали.
Казалось, один чёрт,
в каком подземелье — призраком;
и чей священник, и при каком
приходе — молитву прочтёт.

В себя — свою же страну
со странно знакомым именем —
вместить, вобрать, пелену
развеять, стать ощутимее, —
влюбить — пусть не горячо —
хотя бы чуть-чуть понравиться...
И я, чтобы с дрожью справиться
заказываю ещё.

Другие берега

Нетерпеливо ворча, перевозчик ждёт;
Смерть нарезает спирали, оскалив зубы;
Над водами Стикса тронулся вечный лёд,
В пространстве — запах мотора и скрежет трубный.

А помнишь — молчали силы, жила душа,
Дети учили Пушкина, жгли сараи;
Никто не мог помешать купить "крепыша"
И лично проверить, насколько земля сырая?

...Здесь каждое утро — будильник, как хриплый бес.
Здесь каждый вечер — настои, чаи в квадрате.
А Бог — это тот, кто минуту назад исчез,
Сменился гудком в шепелявящем аппарате. —

Туда, туда, в трущобы и города,
К живой, нагой, издевающейся отчизне.
К любимой, к той, которая никогда
Не будет твоей, поэтому — стоит жизни.

Двое

Часы, недели, месяцы, века
мы говорим: пока — привет — пока —
и смотрим друг на друга как на воздух
и как сквозь перьевые облака.

И спорим — кто же, кто главнее в доме;
и чьи звенят всех звонче ордена;
и даль за облаками так важна,
тогда как близость вся как на ладони.

А души наши — там, вдали, вдвоем —
придумывают — вот же баламуты —
все то, что мы любовью назовем
в оставшиеся годы, дни, минуты.

* * *

Ты украшаешь детский домик —
Невозмутима, неслышна.
Кордоном глаз — сухих, бездонных —
Отделена, окружена...

Сегодня — желто все и ало,
А там — и мутно, и бело;
Потом — весна, и красок мало,
И ты седлаешь помело.

Твой взгляд загадочен, печален
И пуст, он силу бережет.
Ты над морщинами проталин
Летишь, как флюгера флажок.

мисс хабаровск

духовность, чтиво между делом
секс наспех лучшее лекарство
как девочка чертила мелом
на плитах неумело классы

все и сейчас вот так, погоня
за убежавшим в прошлой жизни
все так как в детстве, но капризней
(кокетливо: король то — голый)

и ждешь и ждешь на телефоне
на нервах на последнем всхлипе
когда же новый твой афоня
появится на алом джипе

и если даже, если даже...
членкор, директор эрмитажа
пусть даже элвис, скажем пресли
то что тогда (пусть даже если)

...бутылки, склянки... все пустое
на руку холст, наружу краски...
я скульптор вот моя отмазка
а небо выделки... нет, стоит

Середина жизни

Как в тысячную ночь, вставать в рассвет,
Входить в систему, вить в команды буквы,
Пить кофе из станка, пить чай из клюквы,
Не видеть лиц, но в лицах видеть свет.

Острить с оглядкой, не любить себя,
Любить себя, не принимать другого,
Не понимать другую, жить любя,
Жить не любя, не жить, но слышать слово.

Идти назад, домой, под скромный кров,
Подхлёстывать себя стихом, как плетью,
Шагать сквозь полыхание дворов,
Идти насквозь сквозь птичьи междометья.