Николай Караменов

Четверостишьем не оплавить мглу

* * *

Это существо из степи пришло босым,
зная, что лес не стоит и выеденного яйца.
Истекающая на спину смола косы,
из подтеков смолы — незаживший ожег лица.
Обнажая широкой улыбкой давнишний шок
опаленной молчанием речи, — сквозь белый оскал
словно сшитой гортани отдельно-подвижный шов
в виде рдяного шевеления языка.
Неуклюже, так бьют наотмашь, роняет жест,
тотчас телом своим длиннотощим застыв, —
грубо тесаный, головою увенчанный шест,
протыкающий облако марева, точно нарыв.
Тоньше бритвы, плашмя положенной, горизонт
делит надвое уравнение шири пространств,
неизвестным для коих — разорванный смехом рот
существа, подернутый пурпурным транс
говорения, долгий призыв к никому:
просто в вакуум губами обмакивая, вот и все.
Лес подныривает и жадно, как будто блесну
глаз белки существа из степи сосет,
вспоминая первичную форму — овал листа,
суть деревьев, чтоб мог обрезать хлорофилл,
словно острым углом уходящий, как в даль, к вискам..,
память солнца в шуршание дрожи пластин
серебра, окисленного ливнями. Ибо лес
второсортней червонно-оплавленных, в зное, равнин, —
осязаемо-вздыбленный, в землю вонзившийся всплеск
исчезающего миража, как будто бы складки гардин
возомнили, что цвет их окраски, узор и длина
выражают собой окрыленность проема окна.
Даль ясна, гнездом путешествующим перекати-
поле движется, стаей взъерошенных птиц
возмущается чаща — одно существо из степи
немо высится, пряча под тенью ресниц
отвращенье к любому скоплению, хотя рот
рвет и режет зубцами багровый серп…
Дрожь по зеркалу марева — поворот
тощим телом и прямо в сияющий центр
всеоткрытости, так же, как к лесу, без слов,
но уже не скрывая бегущей к губам слезы.
Это существо из степи опять ушло.
Это существо из степи ушло босым.

* * *

День иссякший лишен даже тени угла, в который ты мог бы быть загнан.
Время пятится задом, сминая пространство в повизгивание стекла,
что сорвется вот-вот на осколки. Падение запонки
удлиняет конец предложения — с ручкой чернильной ладонь
изнуряя в поблекший его отголосок.
Пульс — как будто под темным и гнущимся льдом
поворачиваемое течением лицо оспы
вдруг, приблизившись струпьями, отшвыривается в никуда.
Это только казалось, что горло устало ворочает
словно скрытым за веками глазом несмелой предтечей плода,
коим ты никогда не прозреешь и даже не выносишь… Отче,
Господи, я ведь уже возомнил, что достоин сражаться в твоем отряде.
Время сникло, и сколько его не тяни — неподвижней зрачки и белее пряди.
Лист бумаги, распластанный или же в клок
скомканный — только и есть пограничье,
где, утративши возраст, пересекаешь порог
между чем-то абстрактным и лапкою птичьей.

* * *

Они разжигают костер и садятся
близко друг к другу: улыбка паяца —
то ли лицо, то ли мордочка — обморочное
претерпевают, в оскале, блаженство;
синие губы иссохшую корочку
хлеба мусолят, как будто бы женится
сволочь на тощей измученной женщине.
Немощно ежась, бессмысленно выпучив
сырокопченые зеньки на выклянченные
подхалимажем дрова и помои,
нечто народное с хрипом и воем
дружно заводят, что нужно замалчивая.
Это и есть пресловуто загадочная,—
та, что ее ни умом, ни аршином...,
а растеканьем зрачка под бельмом,
там, у слепого, родимым пятном
у побирающегося завшивленного.

* * *

Ну, словно бы лицом уходишь в Лету,
как в зеркало, но в нем лишь отразится
лиловая вода и ободок ключицы,
свернувшийся под шеей слизнем бледным.
Так холодно: давай укрою пледом.
Это не горло, это — седина,
и не ладонь, а глубина до дна.
а дну до сна короткий путь неведом.
Облекшим жемчуг и слепым моллюском
устало пали веки на соски;
мои отверзлись венами виски
в твой рот, который горней влагой устлан.
Так холодно, — один вздымает грудь
далекий поцелуй, и губы — криво,
на склерах, рдяным накипев нарывом,
язык — не по зрачкам, а будто в ртуть.
Так холодно, давай укрою пледом.
Не горло у меня, а остров птиц.
Дрожащее затмение ресниц
и радужниц закат на безответном
твоем лице. Позволь тебя укрыть
не телом, — только островом, как горлом,
взойти утопленником по улыбке Норны,
сорваться, как в обрыв, из крика в хрип.
Низвергнутым, тебе не опостылев,
ласкать твои слова не пальцами, — во рту.
Как будто сполз на плед, но канул за черту
последний день мой, размозжив себе затылок.
Лиловая вода.., как сердце под крылом.
Крыло, как сердце, ты должна об этом вспомнить
не горлом — только островом бездомным,
дыханием исконным… Как назло
лиловая вода: текучий полумрак, —
ведь я сказал: не горло — шелест крыльев.
Если позволишь, я тебя укрыл бы:
не стыл и не саднил бы плотью прах.
Однако ведь, в затопленных мирах
так холодно, так волны высоко.
Это не остров — белой глыбой иней.
Губами б на лицо твое нахлынуть,
из горла вынуть. Как об лед виском,
занесены песком, и шорохи — все тише.
Лиловая вода, в гортань ключицы крюк…
Не торжество моих сиротских рук,
и грудь твоя их больше не колышет.
Четверостишьем не оплавить мглу, —
ведь я сказал: не горло — птичий остров,
и не над нами, а под сердцем острым
крылом стальным с размахом и с захлестом
не по зрачкам, а по лиловым блесткам, —
так просто, но в тебя не заглянуть,
не вымолвить. Лишь горлом облекать
в глубоком сумраке — в лиловом-прелиловом.
Не островом, а сокровенным словом,
за шторой затаившимся альковом,
алоэ и безлюдьем ледниковым,
как в обмороке, падающим в хлябь.
Так холодно: давай укрою пледом.
Это не волны, это — сыпью зыбь.
Как маятник ключица на цепи —
от потерять и до не обрести.
И сумрак не лилов, а фиолетов.