Другие берега / Демьян Фаншель

Душа моя, мне пятьдесят
Один, душа моя.
Жильё. Календари висят,
Сжимая круг. А я —

Я на кисельных берегах
Младенчества живых.
На мягких пляшущих ногах,
На маленьких, кривых.

С которыми нелепа связь
Огромной головы...
Почти полвека я без Вас.
Но, милая, но — Вы?

Что помните, со стороны,
Полвека отступя?
Я жил, не чувствуя страны.
Не чувствую себя.

Мне пятьдесят один. И я
Не чувствую себя.
В углу наёмного жилья
Обиженно сопя,

Я Вам пишу, душа моя,
Пространное пишу.
Доверилась рука моя —
Врасплох — карандашу:

Графитный пепел. Пыль и пыл.
Всё, следуя, как бы,
Карандашу — себя забыл,
Грамматику забыл.

Как был иным самим собой —
Забыл, собой само.
Я Вам пишу, чего же бо...,
Невнятное письмо.

И, пресекаясь, тяжело,
От слёз, дышу, пиша.
Душа моя, мне повезло.
Душа моя. Душа.

«Там некогда бывал и я»,
Где на немыслимых задворках,
За честной прикроватной шторкой —
Бедлам советского белья.

Недальновидные очки
У близорукой ностальгии.
Но тёмные соски тугие
Под бледной тканью — как зрачки.

Чулки, гудящее тепло
Архангельской пятиэтажки.
Какой шептал тогда, трепло,
На ушко бред? Ступая тяжко,

Зачем весь день сходились — те,
На пункт приёма стеклотары?
Над ним парим, как сон, который —
В пододеяльной духоте —

До полшестого, до шести,
Плывя во тьму, над людом пешим,
От тел, от дел своих опешив...
А толку-то?
А — сладости...

Лень думать. Под бочком сопят —
С грудной, горячей струйкой пота.
Помада. Мускусная нота...
Ну сколько мо... Хоть в душ опять.

Мы как двенадцать поросят.
Свет в ванной. Стыдно. Отвернёшься,
Когда проснусь. Ты не проснёшься —
Дожив до полных пятьдесят.

«Как сумасшедший с бритвою в руке»
(Арсений Тарковский).

Когда ты уезжала на три дня,
Когда ты уезжала на четыре,
Прихватывая сутки, — западня
Проводки по периметру квартиры,

В глухом бетоне голос: «Задержусь»
(Автоответчик) — логикой кривою —
Всё складывалось. Вычислю. Скажу:
«Как слышимость?». — Как лист перед травою,

Перед тобою воздух напряжён —
Избытком электричества дурного.
Кто там, за дверью, кто воображён
Сном разума? Нет никого иного:

За три, за все четыре дня, за всё,
За тонкою гостиничною дверью —
Один, невероятный бред несёт, —
Больной, подобный человекозверю, —

На непонятном, жутком языке, —
Не обвинитель, не хватает духа.
Но — сумасшедший с бритвою в руке.
И жалобно протягивает ухо.

Безотцовство — за полцарства :
Россыпь плюшевых «сим-сим».
В рай младенческого барства,
Вверх — подмышки — возносим.

Не дают всё грызть, а — жалко.
Много — уху. Много — глазу.
На дуделку, на пищалку, —
Знай, таращатся топазы.

Не имею прав, но — млею.
Отдолжите до получки.
Умоляю вас, смелее,
Дайте мне его на ручки!

Пухлый, пятипалый, розов, —
Уцепись, чтоб не упасть.
Там, где, в доме без запросов —
Только золотой запас,

Там, в минуту роковую,
Когда чудо отнимают
( — «Всё. Пора на боковую»
— «Понимаю, понимаю.»),

Понимаешь в одночасье
Всю фальшивость фотоплёнки.

И чужим домашним счастьем
Пахнет темечко ребёнка.

Сон: Львов

«Нiхто його не дозна , нiхто не розруйну
I все то те... Душе моя, чого ти суму ш?..»
(Т.Г. Шевченко)

Буднично. Привычно. Странно : Украiно, земле!
День прилёта. День отлёта? Вслушиваюсь. Внемлю.

Гулкий звук шагов : проходит (молча : пантомима ) —
Как в подземном переходе, как Орфея — мимо.

Не узнала : от вина ли? Полночи без сна ли?
— Не заметила, гуляла : гетьмана меняли.

Боевой гопак. Предместье. ( Вспомнил : капоэйра!)
Брама тёмная. Европа. Новая эра.

Львов. Окраина. Заборы. Вороны, вороны.
Телевизоры — о Крыме. Министр обороны.

К Центру. К университету. Опере австрийской.
Магазинам. К центру. К свету. По улице Стрыйской.

Что ни спросишь — наливают. Плясовая. Опа!
Коломыйский блюз. Кавярня. Дикая синкопа.

Буквою больной мигает надпись из неона.
Там музыки слепые — рвут аккордеоны!

В боковом — билет на Франкфурт. Ночь. „Tylko we Lwowe“ —
Тот рыдающий переспiв. Упрямая мова.

Тень отлёта. Всё — в пролёте. Гуляй по буфету!
Здесь, у трапа самолёта — ваши. Наших нету.

…Когда заревут турбины в «Боинге» козацком, —
Не подавишься ли, сынку, сувенирным пляцком?