Другие берега / Гиедра Радвилавичюте

Если в предрассветный час просыпаюсь, то, открыв глаза, вижу на стене фотографию покойной матери. Для того я ее и повесила напротив кровати. Снимок мне увеличила с маленького, случайного кадра одна художница (я с ней даже незнакома) и не взяла за это денег. Точно не знаю всех обстоятельств, при которых сделана фотография. Кажется, маму снимал ее друг по дороге в санаторий. Тогда я была хотя и маленькой, но все же достаточно большой, чтобы ненавидеть этого человека. Теперь я понимаю, что в то время ей могла доставлять боль эта ненависть: за три года до того она разошлась, нашла другого человека и вскоре заболела неизлечимой болезнью. (Когда думаю об этом, на ум приходит мысль, что дети зачастую идут по стопам родителей.) На фотографии мама сидит на побеленном известкой придорожном цементном столбике и прикуривает сигарету. Она в черном шелковом, сшитом (вернее — перешитом) бабушкой платье.

Открываю глаза, но, не вставая с постели, прошу:

— Мам… Давай поговорим.

— Давай. Только быстро, — чуть сердито говорит она. — Пока покурю.

— Осенью ездили в Каунас. Ребенок через окно автобуса увидел корову

спрашивает: эта корова чья-нибудь или ничейная? Отвечаю, коровы всегда бывают чьими-нибудь, это только люди могут быть ничейными. Мама… Сейчас, когда просыпаюсь, чаще всего на рассвете, в луже пота, начинаю ясно ощущать, что я ничья. Мои глаза ничейные. Руки ничейные. Ноги, кожа, ногти, легкие, дыхание и волосы — ничейные. И мне из-за этого становится страшно.

— Как у ребенка триместр? — спрашивает она.

— Вчера, кстати, была в школе. Триместр в пределах нормы. Учительница чертила на доске схемы их поведения и коммуникабельности. В виде четырех концентрических кругов. В центральном круге находятся дети, с которыми все остальные хотели бы дружить, сидеть за одной партой и ходить в разведку. Они и учатся лучше всех. Твоей внучки там нет. Она — во втором круге, отмечена звездочкой. Это значит, что ее не любят как минимум две девочки из класса.

— Хорошо, — говорит мать, выпуская дым.

— Что хорошо?

— Что ее нет в центральном круге. Меня бы тоже там не было, если бы тогда для нас кто-либо чертил схемы.

Я молчу. Так как полагаю, что меня не было бы и во втором круге. Мое место — в третьем-четвертом круге. (Круге ада.) Но даже и сейчас, когда мама курит в мире за стеклом, мне не хочется показаться хуже, чем она обо мне думает. На самом деле свою репутацию в ее глазах я испортила за всю жизнь всего раза два. Об одном даже вспоминать не хочется, а другой — совсем простой. Тогда мне было около двадцати пяти. Я не явилась домой ночевать. (О той ночи я сожалею по многим причинам, не только из-за матери.) Ясно помню, как я была тогда одета. На мне было белое просвечивающееся льняное платье с огромной нарисованной на одном бедре бабочкой (в одежде и прическе люблю асимметрию). Когда я утром вернулась, мама сидела с собакой в нашей маленькой кухоньке и пила чай. Сейчас понимаю, что она провела там большую часть ночи. (Понимаю и то, что ни за что на свете не пожелала бы себе сидеть на кухне в ожидании своей дочери.) Не глядя на меня, мать произнесла тогда одну фразу: «Я думала, что ты не такая, как другие». Эту ее фразу (особенно тот взгляд в сторону) помню до сих пор.

— Ну, еду, — внезапно мать поднимается с придорожного столбика, наклоняется и маленькой рукой стряхивает серебристый сигаретный пепел с черного платья. Уже уходя, как бы между прочим роняет: — Не распускайся. Ты не ничейная. Потому что я о тебе буду думать еще пять лет.

Заснуть снова — никаких шансов. Я встаю. Иду на кухню и готовлю себе коктейль — пятнадцать капель валерьянки, пятнадцать боярышника и треть стакана воды. Подобного «микса» могу выпить хоть ведро, помогает лишь психологически. Когда остается полчаса до звонка будильника, я засыпаю. А еще до того, как он зазвонит, спящий рядом ребенок поворачивается на другой бок и наотмашь бьет меня по зубам. Такое пробуждение относится к самым приятным.

Очень неприятно проснуться — после кошмара. Еще два года назад кардиолог посоветовал мне не смотреть на ночь по телевизору фильмы со все еще встречающимися элементами насилия. И особенно передачи, где журналисты-профессионалы подробно, будто смакуя особый десерт, расспрашивают преступника, как он убил старушку, как варил ее в кастрюле. (Разрезав на куски.) Но когда показывали чеченцев в музыкальном театре, все равно, уставившись, смотрела в телевизор до полуночи. Самое страшное, конечно, это были убитые на полу и в креслах женщины, словно изгибающиеся в грациозных позах современного танца. В середине одного из репортажей звонит знакомый, мягкий человек «с бабочкой на устах», и спрашивает: «Только не говори, что смотришь московские события». — «Именно это и делаю», — отвечаю. Он советует: «Хоть не объясняй ребенку, что там происходит. Все равно не поймет. Она еще льет слезы из-за плюшевого медвежонка». Я тоже еще лью слезы из-за плюшевого медвежонка и, может, поэтому ночью вижу во сне кошмары. Лежу — в больнице. В палату входит президент в белом халате — «…the son of a factory worker who learned his manners among bullies on the streets of Leningrad and in judo classes…» — «…сын фабричного рабочего, который учился правилам поведения у хулиганов на ленинградских улицах и на уроках дзюдо» (The Globe and Mail). Характеристика — В. Путина. (Перевод — мой.) Рядом с президентом стоят несколько мужчин с капельницами в руках. Они пришли в сон из другой статьи: в некоторые палаты заложникам носили капельницы не медсестры, а работники ФСБ. Президент в белом халате приближается ко мне, одна рука — за спиной, он улыбается, а в глазах — льдинки и произносит: «Поправляйтесь, поправляйтесь…» А у меня в ушах отдается: «Отправляйтесь, отправляйтесь…» Просыпаюсь, когда холодный ствол револьвера упирается мне в висок. Я лежу, прижавшись головой к металлической ручке кресла.

Рано утром иду на работу. Все плывет перед глазами. Мимо проезжает машина с надписью «Аварийное отпирание замков». Я читаю: «Аварийное отпирание снов». Как хорошо было бы вызвать посреди кошмара такую службу, пока еще жива. Не застрелена. Не размазана по пропасти. Не удушена газом. Не задохнулась под водой и одеялом. Вечером выношу во двор мусор. «Сколь обмельчала человеческая жизнь», — с грустью говорит тоже насмотревшийся тех же репортажей мой сосед-старичок, бывший ответственный работник КГБ. Не могу не согласиться. Все обмельчало: любовь, мафия, бдения, кусковой сахар и молитва. Еще совсем недавно президент мощнейшей в мире державы свой годовой отчет заканчивал словами: «Да поможет Бог Америке». А нынче Дж. Буш закончил его так: «Да поможет Бог нашей коалиции».

Если кошмаров в течение нескольких недель набирается много, они распределяются в мозгу как коралловые рифы. Начинает барахлить сердце. В диагностическом центре делаю эхоскопию важнейшего органа, заведующего любовью. Но чтобы приступили к лечению, надо пойти в другой кабинет и уплатить 90 литов. Возвращаюсь в поликлинику к тому же врачу, у которого была два года назад, и скромно, но гордо выкладываю ему на стол качественно сделанные черно-белые снимки моих желудочков и клапанов. Врач говорит: «Раздевайтесь. Не напрягайтесь так сильно. Эхоскопию — повторим». — «Как, — говорю, — вы не доверяете диагностическому центру?» — «Доверяю, — уверяет он. — Доктор, которая проводила исследования, некогда была моей женой. Потому и повторим». Затем продолжает: «Полностью согласен с ее выводами. Ваше сердце пока здорово. А кардиограмма — плохая». Он вынимает из ящика стола книгу, раскрывает на странице с впечатляющей даже на расстоянии схемой и, водя карандашом по венам (синим) и артериям (красным), говорит про круги кровообращения. Я, стараясь не вслушиваться, в это время думаю о Кесловском. «Вы просто-напросто не умеете радоваться жизни, — говорит доктор. — Мир вы не в силах изменить, но в вашей власти изменить взгляд на него. После работы — не спешите идти домой. Зайдите в магазин, где продаются духи, и нюхайте. Нюхайте, вдыхайте приятные запахи. Чаще слушайте музыку. Дома, лежа на полу, даже на улице — через наушники. Вам мог бы помочь Моцарт. Шумная музыка и Бетховен — нет. Кстати, какие у вас отношения с мужчинами?»

«Очень хорошие», — говорю, мысленно представляя мужчин в некоем обобщенном виде. (Как половину человечества. Или как сбившихся в кучу во время пурги пингвинов в далекой Антарктиде.)

«Отлично, — говорит врач. — И понаблюдайте, понаблюдайте на улице за алкоголиками. Идут они, как правило, поодиночке. Своих детей не видят по несколько лет. Квартиры заложены или даже проданы. Штаны обмочены. И не раз. Но какое счастье светится у них в глазах. Как искренне они умеют радоваться каждому дню. А вы не могли бы попытаться взять с них пример?»

«Постараюсь. Изо всех сил», — говорю, уже стоя на пороге.

В начале улицы Пилес я, как пес (политически более корректно было бы сказать — как сука), обнюхиваю весь магазин «Кристиана». Продавщица начинает ходить следом. (На всякий случай.) Как несправедливо, как прямолинейно и как неверно, думаю, судить о человеке по его обшарпанному пальто. Точно так же, как о сексуальности женщины — по запаху ее духов. Когда подхожу к Святым воротам, Господь-Бог, в точном соответствии с инструкцией доктора, посылает алкоголичку. Начинаю вести наблюдение. Появляются двое модно одетых мужчин. Женщина становится напротив, точнее заступает им дорогу своей пуленепробиваемой фиолетовой шерстяной фуфайкой, улыбается, показывая редкие зубы, протягивает руку и просит милостыню. Один мужчина начинает рыться в карманах в поисках центов. А другой — вначале я даже не могу поверить своим глазам — быстро расстегивает молнию на джинсах и кладет ей в ладонь символ своей мужской гордости. Женщина отступает. Потом приходит в себя и разражается длинным русско-польским монологом, от которого мужчин как ветром сдуло, и они понеслись как на крыльях, наверное, до самой Ратушной площади. И эта ее речь в подобной ситуации является единственной вещью, заслуживающей исключительного уважения, внимания и подражания.

Каким-то образом, по-видимому, тоже не без Божьей помощи, удается дотащиться до дома. По спине ручьями катится пот. Ребенок говорит: «Я еще немножко посмотрю фильм. Полицейские сейчас его схватят…» На фильм даже не взглядываю, боюсь, наверное, и самого телевизора, ложусь в постель и пытаюсь угадать, когда наступит первое пробуждение. Спустя полчаса чувствую, как девочка, вся теплая, льнет ко мне. Ворочается. Потом тихо говорит: «Поймали. Пинали. Потом — застрелили. Но, мама, я, наверное, не засну… От этих «ментов», кажется, у меня все болит». И тогда я не выдерживаю: «Черт возьми, разве ты не знаешь, что перед сном нельзя смотреть напряженных фильмов. Сколько раз говорила. Другие родители, вернее — матери вообще не позволяют смотреть подобные фильмы. Никогда. А у нас — полный сумбур. Потому что у меня времени нет, а ты — несознательный элемент. К тому же еще, при совершенном отсутствии времени, начала ходить на курсы немецкого… Несознательный по-немецки, кажется, unbewusst. Полтора часа только палят и преследуют. В таких фильмах полицейские и преступники — одного поля ягоды, только «менты» находятся под охраной закона». Ребенок долго молчит. Все-таки задумывается. Потом перелезает через меня, встает, идет в ванную и приносит мазь. Говорит: «Потри мне спину». (Тут до меня доходит, что «менты» — это лопатки (mente — по-литовски «лопатка»), они болят у нее после урока хореографии.)

Бывают и спокойные вечера, и спокойные пробуждения. Они мне очень нравятся. Нередко просыпаюсь за полчаса до подъема. Эти тридцать минут я называю похищенным временем — у дня, у суток, у рутины. Они нужны не только для того, чтобы поговорить с мертвыми, как с живыми, но и нежно, спокойно и уважительно вспомнить о некоторых живых (как об умерших). На протяжении этого получаса, психологически порой растянутого до часа-двух, кручу ленту своей жизни вспять. В только что пробужденном сознании, как под влиянием едкого проявителя, воссоздаются важные вещи. Вспоминаются давно читанные страницы, формировавшие меня как человека. Мужчины, создававшие меня как женщину. И люди, лепившие меня — как тот текст. Лежа слышу, как за окном шумит дождь. Днем этот шелест мне напоминает шум быстро нажимаемых клавиш компьютера. Но в эти полчаса, лежа под теплым одеялом, я отдаюсь дождю медленно, страстно, самозабвенно, с истинной преданностью. До тех пор, пока не чувствую капли кожей. Как в юности. Даже в сильную грозу я не брала с собой зонтик. Не было у меня и осенних туфель. (Не люблю посредников — ни между летом и зимой, ни между нефтью и государством, ни между Богом и человеком.) Теперь в ненастную погоду зонтик всегда со мной. Поскольку, когда болею, некому за мной ухаживать, тогда накатывает обезоруживающее, презренное чувство жалости к себе. Стараюсь подавить его всяческими рафинированными способами. Но не всегда это удается. Тогда вытягиваю руку вперед и вступаю в разговор с указательным пальцем правой руки, как с маленьким, все понимающим и сочувствующим мне человечком (поистине — со своей плотью и кровью). Подобное симпатичное, но идиотское занятие — неоригинально. Так со своим пальцем разговаривал ребенок в «Сиянии» С. Кубрицкаса.

Простудные заболевания уже в прошлом. Сейчас меня одолевают другие заботы. Весной — выхожу замуж. Вторично. Я думала, что для женщин такого типа, как я, вторых разов не бывает. Но со мной всегда происходили судьбоносные — так, а не иначе — вещи. Он — простой человек. (Электрик.) От этого мужчины исходит спокойствие и понимание. В спокойствии я нуждаюсь больше всего. (Ибо темперамента и безрассудства у меня самой в избытке.) Кроме того (это особенно важно), этот человек относится ко мне без страха. В каком бы я ни была виде. Ибо он меня раскусил. Так, когда портится компьютер, я начинаю ругаться и сердиться не на себя за собственную глупость, в конечном счете и не на вирусы, а на этого человека, который тут вовсе ни при чем, за то, что все немедленно, в один момент не исправляется, а он тихо веселится. И продолжает желать меня. Прямо тут же, на кухне. Даже такую — разъяренную, потную, недепиллированную и противную. Этот человек вместе с тем очень романтичен. Пока что он относится ко мне снисходительно и бережно. Перед этой (достаточно редко встречающейся) способностью мужчин я не могу устоять. Из-за этого сейчас даже зло берет. Он постоянно о чем-нибудь заботливо спрашивает — почему у тебя нет зимних меховых сапожек? Или — почему ты думаешь, что суп, скорее всего, был невкусным? Или — почему ты считаешь, что виновата в том, что дочь по истории получила 5?

Я рада, что недавно, когда мы впервые соприкоснулись телами в ресторане, он мне не сказал того, чего я со страхом ожидала. Дескать, у нас ничего не выйдет, так как кто я — простой электрик, а ты — печатаешься. В одной газете. Он этого не сказал, а я, желая предвосхитить события, процитировала, кажется, М. Цветаеву: «Что такое слава? Только слово». И он видел, что я говорю искренне. Меня не раздражает даже литературная безграмотность этого человека. На прошлой неделе рассказывала ему о М. Цветаевой больше. Не знаю, в какое время суток она повесилась, но для меня убедительнее всего было бы, если бы на рассвете (после одного из пробуждений). Мужчина мне говорит: «Вишь, как странно… А мне всегда казалось, что Цветаева, через черточку Ахматова — одна и та же многострадальная русская поэтесса».

Сейчас он ко мне только приезжает. (Из Швянченеляй.) Но меня потихоньку начинает охватывать паника при мысли о том времени, когда он здесь поселится. Особенно боюсь первых ночей совместной жизни. (Имею в виду — свои пробуждения.) Знаю несколько секретов, как перевернуться на другой бок, не разбудив спящего рядом. Но со временем от этого начинаешь уставать. Когда я проснусь, он ведь тоже когда-нибудь проснется. Включит свет (через каких-нибудь два года, когда любовь неминуемо пройдет, это будет восприниматься как террористический акт). Скорее всего возьмет меня за руку. Не открывая глаз, поцелует меня в волосы. И, едва касаясь губами уха, шепотом, как всегда заботливо спросит: «Почему — проснулась?» И я уже теперь цепенею от ужаса, ибо что мне… Как мне тогда коротко ответить на этот вопрос?

Перевод Лилии Войтович

Материал подготовил Лери Олфи