Евгений Рыбаченко

ТОКСИТЬ — ЗНАЧИТ ДЫШАТЬ

ДЕНЬ ЗАЩИТЫ ДЕТЕЙ ДЛЯ ГУЛЬКИ И ЛЕРКИ

Однажды я познакомилась с мальчиком, и начала с ним дружить. Я тогда дома жила, а он в подвале… Но, правда, уже через день этот мальчик вернулся домой. А когда я пришла к нему в подвал первый раз, там была Гуля.

Сначала Гуля показалась мне нормальной девчонкой, и мы начали общаться. А Лерка в тот же день, пришла к нам в подвал, но совсем с другой компанией. И так получилось, что мы начали общаться втроём. И чуть больше недели прожили вместе.

Сначала мы втроём жили в подвале, который нам оставил Гулин друг. Какое-то время Гуля дружила с ним, и они вместе там жили. Но Гулин друг решил переехать в другой подвал к своей мамке. Это в другом районе города, я знаю. Там его мать живёт с отчимом и тремя его братьями, и он решил к ним в подвал переехать. А мы остались втроём.

Гулька была совсем маленького роста. С виду совсем девочка лет тринадцать или четырнадцать, не больше. Не очень симпатичная, светло-русая, почти всегда грязная, на лице угри. Она рассказывала, что в школе её не любили, а одноклассники её гоняли. Поэтому из школы она ушла и начала токсить лет с пятнадцати.

Мать у неё сильно пила и умерла, а точнее погибла. Причём сначала Гулькина мать зарезала её отца, а позже, уже Гулькин отчим, так получилось, тоже её зарезал. Была очередная пьянка, они подрались. Гулькина мать прыгнула на отчима с ножом, а он выхватил нож и прирезал её.

У самой Гульки тоже был шрам между лопаток. Её мать постоянно на всех с ножом прыгала, и Гульке от неё досталось. Совсем была больная на голову её мать, пьянь, все мозги пропила. И Гулька осталась с тёткой и бабкой, которым было на неё начихать.

А Лерка, она совсем другая, не похожа на Гулю. Лера — высокая, симпатичная девушка. Хотя у неё лицо такое… На лошадь похожа, и голос такой же, ржёт, как лошадь. Она тогда была белобрысая, обесцвеченная.

Сейчас у Лерки всё хорошо, токсить она бросила. Ну, видимо, потоксила немножко и бросила. Как и я, например, месяца два потокшу — и всё, перерыв, больше не хочу… Не знаю почему, надоедает.

Бросила Лерка потому, что её сестра намотала… Ну, то есть, она Леру как-то поймала, захватила и привела домой. А может, ей самой всё надоело. У неё тоже нет родителей, только сестра. Лерка много раз уходила из дома. И в последний раз ей сказали, всё — хочешь быть бичихой — иди, живи в подвале, и домой дорогу забудь. Ну вот, видимо, поняла и начала новую жизнь.

Сейчас она, вроде бы, на рынке работает. Корм для животных продаёт. Встречается с парнем, хорошо одевается, следит за собой. Она уже долго живёт дома и с токсами не общается.

А Гулька — она и сейчас постоянно колется и токсит. Хотя, наверное, и у неё могла бы жизнь сложиться по-другому, если бы ей больше повезло с родителями. Гулька хорошая гимнастка, занималась в детстве. Даже в подвале, она бывало перетоксит… У неё заклинит в башке, и она начинает прыгать, скакать по стенкам… Пока кто-нибудь на неё не наорёт. У Гули было образование восемь классов. Сейчас ей уже за двадцать, она 1985 года рождения.

Гулька с Леркой вместе и ширялись, и токсили, и Плядовали. Я думала всё — конченые люди. И я даже не поверила сначала, что Лерка бросила эту жизнь. Честное слово, они были совершенно одинаковые с виду во всём.

Хотя, токсы они все одинаковые. Есть большие, есть маленькие, есть блатные, есть лохи. Но все чем-то похожи. Это какая-то подвальная раса людей.

У Гульки, она говорила, всегда врагов было много. Она совсем небольшого роста и выглядит, как маленькая девочка. А дылды здоровые, которые сами шкилять не могут — запрягают… таких маленьких девочек. И Гуля добывала для них всё, что угодно, вплоть до носков и трусов.

Даже странно, её вроде бы запрягают и используют, а она для них всё, что угодно, делает. Она с ними же и пьёт, с ними же и курит, с ними живет, и они ею пользуются.

Причём нельзя сказать, что у неё другого выхода нет, просто ей самой это нравится. Ей нравится то, что все ею пользуются. И она постоянно на кого-то где-то работает. Она не может по-другому. Для неё это вошло в привычку. Она не может жить для себя, и все этим пользуются.

Когда я с ней гуляла первые дни, я шкилять совсем не умела. Я только смотрела, как она шкиляет. Она сказала, посиди за прилавком и посмотри, что я буду делать. Говорит, вот увидишь, сейчас я принесу что-нибудь похавать. Я спрашиваю, а где ты деньги возьмёшь? И вот, не прошло и десяти минут, она принесла беляши, молоко, булочки. И мы поели прямо на рынке.

У неё просто настоящий талант. Она очень хорошо умеет умолять. Одна бабка купила ей целый пакет продуктов. Два килограмма риса, два килограмма сахара, горох, гречку, пакет молока, четыре шоколадки всяких разных и чаю. Вот такая она талантливая шкилюха.

Хотя, конечно, маленьких всегда заставляют шкилять. Меня тоже, например, когда я у одной знакомой в квартире жила. Я была самая маленькая и одна на всех шкиляла. Всем остальным было по восемнадцать. Они в основном бутылки собирали, ну и пацаны ещё на рынке воровали.

Незадолго до нашей встречи Гуля и Лера у одного мужика украли тысячу рублей. Это случилось прямо в доме, в котором был наш первый подвал. Они шкиляли по квартирам, просили похавать что-нибудь. Ну и попали к мужику на пир. Ну, типа, в гости словно попали. Ну… выпили, поели и стащили эти деньги. И мужик начал их искать и в этом дворе, и в подвале. Пришлось нам оттуда уйти в другой подвал.

Кто-то из девчонок про это место уже знал. Мы туда пришли, и у нас снова был свой подвал… Правда, там ничего не было, ни электроплитки, ни удобств никаких. И воды не было, поэтому мы ели там то, что можно было не готовить. Но, что мне нравилось в нашем подвале…Там всё было белое… Белые стены, белый потолок… И ещё там был свет, и дверь закрывалась на защёлку.

А вообще, там тяжело было находиться. Мы постоянно ходили грязные. Плохо, когда воды нет, мы мылись из бутылок. Наберём бутылок пятнадцать и мылись из них прямо в подвале. А воду набирали у жильцов этого же дома.

И вот первого июня, в день защиты детей, мы втроём пришли в гости к мужику в гараж. С этим мужиком Гулька была хорошо знакома. Его звали дядя Ваня. Она с ним на рынке познакомилась. Она там как-то шкиляла, и у него попросила денег. Они начали общаться после этого. И даже жили вместе. Потом расстались. То есть Гулька была его подружкой. А потом и Лерка тоже оказалась во всё это замешана. Постоянно с Гулей ходили к нему. И Лерка с этим дядей Ваней тоже начала трахаться.

В гараже у дяди Вани мне показали кассету, где они трахались все вместе, втроём. Так сказать, домашнее видео, но можно подумать, что настоящее порно. Дядя Ваня девок всегда поил, кормил и давал видик смотреть. А иногда ещё и снимал своей видеокамерой.

Это видео прямо в гараже было снято. Я когда пришла и выпивала с ними, спрашиваю, телик у тебя работает? А Гулька говорит, давай я сама включу. И включила по ошибке видик. Я смотрю, а они там занимаются… своими делами… Я говорю, о! это что? А Гулька, сразу говорит, да ничего… И выключила видик.

Стало быть, у него эта кассета стояла, и он её смотрел. Дядя Ваня сразу же начал ко мне приставать. Но я говорю, ты смотри, мне есть кому рассказать… Я же, говорю, на тебя заяву-то накатаю, ты же сядешь… А он, да ладно, ты что, я же пошутил… Ну да, говорю, шуточки у тебя… с маленькой девочкой… А он, ну что, тебя даже обнять нельзя? Вон, говорю — есть, кого обнимать, а меня не трогай.

Дядя Ваня был такой седой старик с лысиной, лицо сморщенное… Такой, знаешь, пидарёнок… Мерзкий, ужасный, и голос такой же мерзкий. Так и хочется подойти и плюнуть в лицо. На малолеток засматривался… Говорил, что ему секса не хватает. Хотя у него жена, дети есть, а он всё по малолеткам прикалывается. Глаза у него маленькие, пуговки такие, пулечки… Он ездил на красном «москвиче», и руки постоянно были в мазуте, словно он из мазута никогда не вылазил.

Но мне с этими девками было не интересно. Мне совсем не нравилось постоянно с ними ходить грязной, как чухан… К тому же, мне не нравилось с ними пить. Пили постоянно, то к одним идёшь пить, то к другим… и снова пить…

Постоянное пьянство, разврат полный, пьянки, гулянки, драки всякие… Ужас! И это было везде… и в подвале, и в гараже, и где только можно… везде… То есть, они были недорогими шлюхами, таких называют халявами. И конечно, они занимались этим не только с дядей Ваней, но и ещё с какими-то мужиками. Хотя многого я рассказать не могу. Обычно они уходили вдвоём. И ничего потом мне не говорили.

Так вот. Этот дядя Ваня работал на вино-водочном заводе, и в честь дня защиты детей он подарил нам каждой по бутылке вина. Потом ещё бутылку водки дал на всех. Мне тогда было четырнадцать лет, Гульке — девятнадцать, а Лерке было восемнадцать.

У дяди Вани в гараже всё это спиртное ящиками стояло. Вино всякое, водка… А гараж у него был почти как настоящий дом. Телевизор, видик, музыкальный центр. Мы к нему в тот день пришли — и вот он нам сделал такой подарок. Типа, в честь дня защиты детей.

Мы до такой степени упились, что просто ужас! Я просто вообще ползала потом! Мы в наш подвал пришли с этим вином… Я пол бутылки выпила… И всё… дальше не помню, что было. Меня потом чуть ли не раздевали, когда спать укладывали.

Но я в этом подвале с девчонками прожила всего неделю. Во-первых, из-за денег, которые у нас появились. Это были наши общие деньги. Восемь с половиной тысяч на четверых — это всё-таки что-то. Мы оделись, обулись.

Эти деньги у нас так появились. Мы бабу обули на восемь с половиной тысяч. Идём мы как-то, как всегда грязные, чуханки настоящие… Все на нас смотрят три девки и одна грязнее другой… И с нами был ещё пацан, его Федоска все звали.

Федоска этот, который с нами начал жить, он был приютовский мальчик. Он потом крутился на рынке или на мини рынке, я его встречала. Гуля его хорошо знала, она тоже в приюте жила. Там и познакомилась с ним. Гулю из приюта тётя забрала, на какое-то время, но она от тётки ушла. А Федоска сбежал из приюта и нашёл Гулю. И ошивался с нами, потому что не с кем ему было гулять. Тогда Федоске четырнадцать лет было, как и мне.

И вот идём мы вчетвером и смотрим, баба такая толстая гуляет с собачонкой на руках. И смотрим, она как шлёпнется… Ну, думаем, поможем, всё-таки женщина… Мы её подняли, а она пьяная оказалась совсем и говорит:

— Давайте, я вам по сто рублей дам… И вы меня в покое оставите.

И вот она нам по сто рублей выносит… Тут мы с Леркой переглянулись… И Лерка говорит:

— Можно в туалет?

Лерка заходит, а там квартира крутая… Настоящий евроремонт… Стол накрыт, жрачка всякая. Можно было просто завалить туда, похавать. И Лерка видит трельяж, а на нём кошелёк. Видно пьяная баба деньги доставала… И там же кинула… Ну… Лера, типа, в туалет, а сама вещь по-тихому спрятала.

И оттуда мы ушли. И всё… Утром мы сразу пошли одежду себе новую покупать. Сразу взяли всем мороженое… Тебе это, тебе то… Ну… я тогда ещё не кололась, а девки уже вовсю ширялись.

Тогда одна бомбочка стоила сто рублей. Бомбочка — это доза, которую продают, так называется. Просто ханка в полиэтилене выглядит, как бомбочка. Кругленький такой комочек, коричневое вещество, более мягкое и жидкое, чем пластилин.

Когда мы эту бабу обули на восемь тысяч, девки сразу взяли ханки на четыреста рублей и решили повариться на бане. На бане — знаешь, что это такое? Рассказать? Вообще, ханку на отбивке — варят в растворителе, но это надо обязательно на электроплитке.

А на бане проще, можно костёр развести в любом месте. Берёшь кружку железную и в неё димедрол, гирю… Гиря — это, типа, кислого, ну, то есть, типа, уксуса.

Ханку выжигаешь, выпариваешь и берёшь шприц, и колешься… Мне рассказывали, когда чистый героин был, его просто разводили кипячёной водой. А сейчас чистого героина нет. Ханку на растворителе, на костре нельзя приготовить. Растворитель, если в костёр попадает, он сразу вспыхивает. Однажды мы подвал чуть не подожгли, но обошлось…

Так вот, эти девки ханку варили на костре. Это значит — на бане… То есть, значит без растворителя… А на отбивке — варят с растворителем… Но только на электроплитке!

Берут кружку железную, туда высыпают или, так говорят — смазывают ханку… Потому что, обычно, смазывают с пакетика ножиком… и в кружку… Ставят это на плитку и варят. Добавляют кислый (гирю), раскатывают димедрол… Это значит таблетку крошат в порошок. Варят, выпаривают… Пар (отвар) выбирают в шприц через вату или через сигаретный фильтр. Причём прогоняют несколько раз через фильтр, чтобы вся грязь в фильтре осталась… и ширяются…

В тот раз Гулька с Леркой три тысячи только на ханку потратили и постоянно ширялись.

Некоторые предпочитают колоться с сонниками и от этого зависают. Сонники это сонные таблетки (снотворные), которые принимают вместо димедрола. Фенозепам, карбомазифин, ледедорм, реланиум. Могут уколоться ханкой, а сверху этих таблеток заглотить. Обычно принимают таблетку или пол таблетки. Я знаю — пять таблеток это уже смертельная доза. Но наркоманы вообще ничего не боятся.

Однажды я выпила четыре таблетки карбомазифина. Меня плющило и таращило четыре дня. Спала сутками, в туалет только иногда ползала. Тошнило, есть не хотелось. Глаза были полузакрыты, если пыталась смотреть. Жутко болела голова. И постоянно морозило, видимо, температура была понижена.

И вот я прожила с Гулькой и Леркой неделю и два дня. Но только потому, что у нас появились эти деньги. Когда деньги есть — все, кажется хорошо. А без денег где угодно скучно. К тому же мне с этими девками не очень-то и нравилось.

Недавно я узнала, что Федоска, про которого я рассказывала, он умер этой зимой, пьяный замёрз на улице.

PS

Как-то Даша сказала, что оказывается, прежде мы уже встречались. И напомнила, что почти два года назад приходили две девочки, которых я накормил. С изумлением я вспомнил этот случай. Даша была меньше ростом, волосы ещё не были испорчены химией. Тогда в ней было значительно больше детского, поэтому через год я её не узнал. В то время в её внешности было ещё больше ангельского. Но взгляд уже тогда был недоверчивый и настороженный.

Значит, она пришла и сразу узнала меня и мастерскую. Потому и вела себя так спокойно, без страха. Стало быть, она решила пожить в мастерской, достаточно меня зная. И рассчитывая, что ничего страшного с нею не произойдёт.

Вторая девочка с Дашей была Гулька. Я вспомнил угри на Гулькином лице, маленький рост, грубоватый голос и довольно смачный взгляд в мою сторону. Было душное, жаркое начало июня, и я был в одних шортах. То есть — они приходили уже после праздника защиты детей.

Через несколько дней после совместного проживания с Дашей, я попытался ей объяснить, в каких, какого рода дискомфортных ситуациях постоянно оказываюсь. Объяснить было сложно. Потому что быть до конца откровенным я не мог. После большого количества слов, которые казались мне убедительными, я осознал их тщетность. Даша старалась внимательно слушать, но не могла удержаться от желания зевать.

Иногда она удивительно легко сбивала меня с толку каким-нибудь полемическим замечанием. Жаль, что эта беседа не была записана на диктофон. У меня было бы хорошее пособие для развития красноречия. Полезно бывает поучиться на собственных ошибках.

Я ничего не смог объяснить. Недостаточную откровенность, не искренность в моих словах Даша, должно быть, чувствовала. Нельзя сказать, что я пытался её обмануть, вовсе нет. Впрочем, может быть точнее — вовсе да. Я хотел, если не обмануть, то создать иллюзию, хотя бы для самого себя. Иллюзию собственной правоты. Очень часто люди другой задачи и не ставят, когда убеждают в чём-нибудь других.

О Дашиной странной похожести сразу на нескольких некогда любимых женщин я также сказал. И начал изъяснять то, насколько трудно регулярно натыкаться на эту похожесть. И, вообще, как нелегко всегда знать, что очень близко находится женщина.

После этих слов Даша несколько озадаченно спросила:

— То есть, что? Мне нужно с тобой спать?

Она произнесла этот вопрос с несомненным размышлением. Примерно таким: «Ну что же, неужели придётся?»

Меня такая решимость удивила и напугала одновременно. Я, конечно, не смог воспользоваться ситуацией. Стало очень неприятно, что чуть не заставил девочку-подростка рассчитываться сексуальными услугами. А на самом деле, где-то в глубине подсознания именно такие мыслишки нередко суетились. И до, и после этого разговора.

После Дашиного осмысленного вопроса я возмущённо произнёс:

— Ты что? За кого ты меня принимаешь?

И нужно сказать, что она приняла меня именно за того, кем я и был. И в чём боялся сознаться и ей, и себе.

В дальнейшем подобные тщетные попытки что-нибудь сказать я предпринимал неоднократно. И всегда примерно с таким же успехом. Но говорить именно на эту — самую главную тему, я себе уже не позволял. Зато нередко были темы совсем неподалёку. В форме ироничных, саркастичных и неприятных мне самому замечаний. Трудно удержать внутри то, что вырывается наружу, как дикий зверь из клетки.

КЛАССНЫЙ ПОДВАЛ НА СОВЕТСКОЙ

В подвал, где мы жили с Гулькой, Леркой и Федоской пришёл пацан, Стёпа его звали. И говорит, будешь, типа, со мной дружить? Говорю, буду… Он говорит, пошли со мной, в мой подвал. Но он меня немного обманул. Сказал, что Гулька, Лерка и Федоска пошли, как будто за пивом, а на самом деле меня оставили, бросили.

Стёпа хотел, чтобы я с ними не гуляла, потому что девки были шлюхами. Увидел, что я была нормальная девчонка. Он боялся, что они меня испортят. Ну, и к тому же обманул, сказал, что Федоска и девчонки меня бросили. И забрал меня оттуда. Я ушла и думала что, действительно меня бросили. Если бы я знала правду — я бы не ушла с ним, побоялась бы.

Стёпа привёл меня в подвал на Советскую. Там тогда жили он, Калина, Кеша и Люся. Но подвал у них был классный! Там, вообще, ну, ништяк было! Во-первых, душ, горячая и холодная вода. Полочки специальные, на них шампунь. Большая комната, около стен стояли кровати.

В подвале внизу трубы, на выступы труб положили доски, а сверху матрасы. Доски принесли с мусорки. С мусорки забирали самое нормальное то, что получше выглядит. Однажды притащили электрический пятилитровый термос, который сам кипятил воду и был полностью исправным.

У них было даже постельное бельё. Постельное бельё снимали с балконов. Потом, позже, когда я торговала маслом, пацаны для меня специально снимали постельное бельё. Я у них покупала по дешевке, по сто или двести рублей за комплект. У меня было красивое, разноцветное, красочное бельё с тиграми, с рыбами.

На середине комнаты, наверху, там, где трубы идут, стоял телевизор, а под ним музыкальный центр с подсветкой. И электроплитка была.

Когда я пришла и со всеми познакомилась, меня сразу отправили в душ. Мне выделили тапочки, мягкие такие… И я по подвалу в тапочках ходила. Представляешь, в халатике шёлковом и в тапочках. Мне шампунь дали специальный для неокрашенных волос. Полотенце подарили большое такое… Всё это у них коробками стояло, они с оптовой базы всё пЛиздили.

Там в подвале мы сами себе стирали, у нас была стиральная машина с центрифугой. Машинка была моей, я купила ее, когда на квартире жила и травой торговала. Но это уже другая история.

Вечером мы выходили из подвала погулять. А Кеша с Люсей обычно оставались и жопы свои парили. Они почти всегда были в подвале, они не шкиляли, ничего не делали. Но постоянно всех остальных отправляли на мини рынок шкилять. Кеша был старший, вроде как пахан подвала.

Я лично кляксила, по квартирам ходила, потому что у меня шкилять не получалось. Ну, вот как я к тебе приходила — это называется кляксила.

А Калина всегда ходила — шкиляла. Ей восемнадцать лет было кобыле… У неё всё тело обожжённое… Бензином, что ли, себя облила или через костёр прыгала… Не знаю точно. Деньги просила на рынке, или чтобы ей покушать купили. Или, как я, ходила по квартирам, просила.

Калина мнила о себе, что она лучшая шкилюха… Это, знаешь, меня мой брат так называл — шкилюха… Давай, говорит, на лбу напишем что ты — шкилюха. Так вот, Калине на лбу нужно было написать: «лучшая шкилюха». Она считала — из-за того, что она такая хорошая вся… Или даже лучшая… Только из-за этого… её должны любить.

Она гордилась тем, что ей было всё равно, кого обшкилять… У кого попросить… У мусора или у своей родной мамы… Она даже к своим знакомым подходила или к своим бывшим одноклассникам.

Калину я с самого начала ненавидела. Почему, да обожжёнка она тупая, сказать про неё больше нечего… Совсем не думала своей башкой, что говорит. Всё, что ей в голову приходило, то и говорила, совсем не думала. И жадная была на всё, курица тупая… Постоянно с семечками ходила, с полными карманами… с рынка приносила… Так если семечки у неё попросишь, говорит, у меня мало…

Люся была деревенская девчонка довольно крупного размера. Она была не толстая, а скорее в меру упитанная. Ей было восемнадцать лет, у неё были густые, очень рыжие волосы, узкие карие глаза и конопушки. Такая простецкая с виду девка. У Люси что-то с сердцем было плохо, она была, короче, сердечница…

Как-то раз мы с Калиной собирались на рынок шкилять. Перед выходом на улицу посмотрели в щель, а там стоял мусорской бобон… Ну… то есть милицейский бобик… Мы испугались, побежали назад и предупредили всех, мало ли что… И тут у Люси схватило сердце. Мы испугались за неё больше, чем она сама, наверное… Минут пять она не могла отдышаться. А после этого часа два заикалась, не могла прийти в себя.

Люся была Кешиной подружкой. И вот, спать ложимся, в подвале темновато, но все равно видно, как они шоркин-поркин наводят. Трахались они очень часто перед сном, почти всегда. Причём, в каких только возможно позах…

Кеше было двадцать лет, он был самый старший. А Люся из деревни приехала в город, и просто ей негде было жить. К тому же она город совсем не знала. И случайно познакомилась с Кешей. Кеша просто пригласил её жить к нам в подвал, и она согласилась. А перед этим ей цыганка нагадала, что она в восемнадцать лет познакомится с уникальным молодым человеком.

Нужно сказать, Кеша и вправду был в чём-то уникальный. Он походил на негра и черепашку ниньзя одновременно. Волос у него был такой — очень короткий, мягкий и пушистый. И очень кучерявый, вьющийся, чёрный, как у негра волос. Мать у него умерла от туберкулёза.

Какое-то время Люся работала в газете. Что-то с рекламой связано. Ей платили, но очень мало. А потом коллектив газеты развалился, и её уволили. И тут же она поругалась с Кешей и уехала. Но они часто ругались из-за того, что Кеша начал пить. Люся собрала вещи и уехала обратно в деревню. Когда она уехала, Кеша начал жить с другой девчонкой.

Мне тоже на хавчик нужно было шевелить… шкилять или кляксить… А Стёпочка шевелил… и себе… и мне… Он мне всегда что-нибудь пытался принести. Я же его подругой была. Хотя он меня совсем не заводил, мы просто иногда целовались и ходили вместе гуляли, вечерами. Стёпчику самому нужно было похавать, плюс к тому мне, как своей подруге, что-нибудь добывал. Он мне то конфетку, то шоколадку приносил.

Я у них в подвале пожила, пожила… и не смогла больше, домой захотелось… Они были не такие как я. Другие… Я привыкла бросать вещи и постель. А они заставляли всё убирать. С ними нужно было цивильно разговаривать. Они мне говорили, не токси… Мне говорили, ты девочка красивая, у тебя красивые волосы… Тебе курить и пить не к лицу… Ты должна выглядеть, занимайся собой… И меня это взбесило… и мне просто захотелось домой.

Мне надоело каждый день шкилять, деньги просить. Я не могла уже каждый день этим заниматься. Домой пришла, на меня поорали, поорали и перестали. Но знаешь, дома живёшь и думаешь — на улице лучше… Уходишь на улицу, месяц проходит и думаешь — нет дома лучше… Думаешь, там дома — ванна, кровать, постель, бельё. Домой возвращаешься, день просидишь и думаешь, господи, как здесь всё надоело… Лучше на улицу… Спать ложишься в десять часов… Это не смотри! Это не делай! Музыку не слушай! С тем не общайся! Чуть что не так сделаешь… сразу в синяках вся ходишь.

Прожила с ними около месяца… И надоело всё — захотелось домой… Меня кошмары мучить стали. Постоянно были сны плохие… Казалось, что дома что-то случилось, было очень неспокойно. Я собралась и говорю Люсе:

— Пойдём, проводишь меня…

А ещё с жителями этого подвала была такая история. Когда лето началось, в подвале жить их обламывало. Они переехали жить на чью-то дачу. Видимо, с кем-то договорились. Первые дни прошли нормально, а потом они начали токсить, пить. Когда появился какой-то урожай — половину съели, половину перетоптали.

Большую теплицу разнесли вдребезги, все стёкла разбили. Из-за этого шума пришли с соседней дачи пацаны. Все эти пацаны были пьяные. Они заставили Кешу побрить Стёпу налысо. Потом пытались заставить Стёпу побрить Кешу, но он отказался. Девок чуть не изнасиловали. Там с ними на даче было четверо девок. Калина, Кешина новая подруга и ещё две.

Стёпочку, с которым я дружила, заставили танцевать на печке и петь песню «В лесу родилась ёлочка». Всю эту историю про дачу мне рассказали уже потом, когда мы однажды встретились. Меня с ними не было. Меня в то время брат запер дома и никуда не пускал.

PS

Только один раз я увидел Дашу в городе, издалека и немного понаблюдал за ней. Но даже одного наблюдения хватило, чтобы сделать некоторые выводы. Пожалуй, многое стало понятным. То, что казалось случайным, нашло очень логичное объяснение.

Она очень быстро шла по улице, голова была закрыта капюшоном. Вдруг стала идти медленнее и начала вглядываться куда-то впереди себя. Потом запахнула капюшон сильнее на лицо и, придерживая его руками, резко повернулась. Я продолжал смотреть за её действиями.

Прямо по газонам и через ограждения Даша очень быстро перешла на другую сторону улицы. Она двигалась вперёд, и слегка поворачивая голову, поглядывала туда, где кого-то увидела. Пройдя около ста метров, Даша повернулась, внимательно посмотрела кому-то вслед и снова перешла улицу. После чего стала идти более спокойно и скрылась из виду.

Сначала я не придал значения тому, что вся верхняя одежда у Даши с капюшонами. А тут подумал, что видимо в этом есть несомненный резон. Можно легко закрыться, чтобы кто-нибудь не увидел. Понятно, почему она так быстро ходит, наклонив голову. И сутулится поневоле, по необходимости. Обувь предпочитает без каблуков, обычно кроссовки, чтобы быстрее и бесшумнее ходить.

Сколько же людей в нашем городе, с которыми Даша совсем не хотела бы встречаться?

Я вспомнил некоторые Дашины рассказы, подумал о том, чего она не сказала. О чём тщательно старалась не говорить. О чём никто не должен знать. За четыре года её самостоятельной жизни, должно быть, уже собралась довольно большая толпа народа. Толпа народа, с которым не следует встречаться ни под каким видом. Если такая толпа обрушится на хрупкую Дашу, едва ли что-то останется, даже в самом не хрупком месте.

Тот, кто своим детством захватил социализм, должен помнить. Мы были октябрятами, пионерами и комсомольцами, и находились в первичных ячейках, то есть, до какой-то степени были яйцами. Потом вырастали в курочек-несушек, некоторые стали петушками. У нас были девизы и речёвки, с которыми мы шагали в светлое будущее.

У начинающих воров был не матерный эквивалент неприличного глагола. Некоторые курочки-несушки с детства учились коммуниздить. Самые способные в конце 20-го века стали коммуниздить по крупному и преуспели.

Эпоха гангстерского капитализма сделала народ более свободным и более глупым. Телесериальные инъекции скоро полностью засериалят и погасят мерцающие искорки не попсовой индивидуальности. Массовая культура массолюбиво формирует однородную массу. Мы становимся похожими на инкубаторских курочек. Совсем не значит, что это плохо, известно, что всё к лучшему. Но всё чаще становится скучно от того, что можно видеть и слышать.

Социализм насильственно требовал от нас инкубаторского облика и поведения, а новая эпоха мягко и безболезненно сделала то, что социализму не удалось. Кукареку, господа.

За пятнадцать лет мы сформировались в новую, удобную, пластичную массу, которой можно заполнить любой необходимый объём. Для новых русских — новые символы, девизы и речёвки.

Наши пальцы веером! Наш символ — грабли! Наш девиз — граблили, граблим и будем граблить! Каламбур, господа.

Все дети, которые выросли в новой российской эпохе до какой-то степени — беспризорники. Может быть, все — это сильно сказано. Но даже самые благополучные дети формируются под влиянием менее благополучных.

Во многих семьях родители стали уделять потомству значительно меньше времени. Некогда. И подростки получают на улице недополученное в семьях. А на улице и в школе имеют место отношения, выстроенные по образцу гангстерских. Эти отношения с младых ногтей приучают молодёжь к несовершенству нашей государственной системы. Таким образом, в этом есть даже некоторая польза. По крайней мере, никаких сказок о светлом будущем.

Точите, детки, зубки и пользуйтесь надёжной зубной пастой, а после еды жуйте, сами знаете — что. Зубки ещё очень пригодятся в дальнейшей жизни.

Судя по Дашиным рассказам, беспризорники живут исключительно по понятиям. И, также с её слов, я понял, что знания и понятия, полученные в прежней подвальной жизни, помогают ей быть в школе и среди ровесников очень авторитетной барышней.

Какие-нибудь понятия сейчас есть где угодно. В школах, в рабочих коллективах и не только молодёжных. В любой социальной прослойке современного российского общества.

Гангстерская революция, о которой говорят даже бывшие большевики, несомненно, произошла. Особенно на понятийном уровне. Причём истоки этого революционного процесса следует искать в корне глагола «экспроприировать». Разумеется, корни глаголов «коммуниздить» и «приватизировать» полностью коренятся в древней экспрориаторской почве. Большевики уходили в подполье, а современные дети уходят в подвалы. У первых была конспирация, а у вторых есть понятия.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ДАЛЬШЕТ

Однажды мы в Дальшет поехали. Я, Ваня, Антон и Сил, мы перетоксили, и нам захотелось просто попутешествовать. Поехать куда глаза глядят. Жара была, тепло, классно… У нас был сотовый телефон, но ни денег, ни сигарет. Пришлось сотовый продать, но он был левенький, простенький, беспонтовый. Продали за пятьсот рублей, взяли две бутылки морилки, маленькую булочку хлеба, две пачки сигарет и лимон. У нас было ведро, и в него мы положили всё своё добро. Морилку перелили в пластмассовую бутылку, чтобы не проливалась.

До Лихоревки добрались на электричке, причём бесплатно. Приехали вечером часов в семь, и спросили на вокзале когда будет электричка до следующей станции. Нам сказали, что только в четыре утра.

Делать было нечего, и мы решили пойти на речку. Издалека было видно, какая там классная речка. Казалось, что красиво, как в джунглях. Уже подошли, в речке тростник, травка мягкая, чистая, ни одного стёклышка, ни камушка. Идём, как по ковру, трава аккуратная, словно её постоянно стригут. Я сняла тапочки и пошла босиком. Всё казалось прекрасным, идём токсим и всё так хорошо.

Вдруг слышим звук пронзительный, мерзкий. Жужжит кто-то, и налетели комары и такие здоровенные, кусачие. Как они нас начали мутозить, просто дрючили нас. Они в голову втыкались, стаей налетали и облепляли, как пчёлы.

Среди нас Сил оказался самым умным, он марлю на кепку накинул, руки в карманы убрал и доволен. А у меня ноги в бриджах, наполовину голые и комары впивались в кожу. Я бросилась в воду, а пиджак накинула на голову.

Потом мы разожгли оставленный кем-то костёр. Я говорю Тохе, плесни морилки, чтобы быстрее разгорелось. А он пол бутылки, как ливанул и вся поляна оказалась в огне. От красивой травы только угольки остались. И слышим, кто-то едет на мотоцикле. Всё — мотаем отсюда.

Когда дошли до вокзала, уже стемнело. Смотрим, товарняки стоят. Тоха проверил одну платформу, там оказалась глина. И мы залезли туда. Железнодорожники нас не заметили и мы поехали.

Казалось, так круто… У всех сердце тук-тук, как часы. И наш состав тронулся. Вагоны стучали, и от этого было очень радостно. Казалось, что мы куда-нибудь уедем, где будет всё по-другому и намного лучше.

Ехали всю ночь и токсили. У меня глюки были очень приятные. Над нами было много проводов, и все они красиво переплетались. Я лежала и токсила на провода, и мне казалось, что я еду по очень высокому и тонкому мосту. Это был какой-то очень старинный мост. А где-то внизу под мостом плескалась вода. И я начала бояться, что мы туда упадём и разобьёмся. Вдруг поезд не так покачнётся, вдруг ещё что-нибудь не так, и мы улетим вниз.

А поезд скорость набирает… И вдруг смотрю, проводов нет… Я говорю, ну всё пацаны, сейчас разобьёмся. Они удивились, а почему? Всё, говорю, проводов уже нет. А они говорят, успокойся, спи, ничего страшного, это глюк.

Небо над нами было звёздное, красивое. Мы загадывали желания на падающие звёзды. Рассказывали анекдоты, угорали. И даже играли в карты, пока все карты не разлетелись по небу… От большой скорости. Но было совсем не холодно. И утром мы куда-то приехали, но никто из нас не знал — куда.

Мы перелезли в другой поезд, там были вагоны с большими шинами. Только сели и нас запалили… Меня и Ваню сняли, а Антон с Силом поехали дальше.

Сначала мы оказались в милиции, а оттуда нас отправили в Дальшет, в ЦВИНП. Центр временной изоляции несовершеннолетних подростков. Там был суд, и мне тридцать суток дали. Я пока сидела, домой написала письмо, но ответа не дождалась.

Поначалу в центре было неприятно. Все говорили, токсикоманка… А я говорю, кому-то что-то не нравится, можете не дышать… А потом — всё ништяк. Я со всеми подружилась, научилась играть на бильярде. Днём в карты нельзя было играть, и мы играли в рандолики. Смотрели ДВД, видик. Там у нас всё было на общак, всё поровну.

Через неделю меня отправили в больницу. Появилась какая-то сыпь, поднялась температура, раздирало горло. Сначала я была в простой палате, и мне ставили болючие уколы и капельницы. Потом перевели в бокс и с двух сторон закрыли, чтобы я не сбежала. И меня даже толком не кормили. В семь утра я сняла стекло и навалила оттуда в простыне. Одежду забрали и у меня были только футболка, трусы и тапочки.

Нужно было перейти мост, а на мосту стоял патруль, и я попросила мужчину перевести. Я прошла через вокзал и на рынке познакомилась с мелким — пацаном. Он принёс мне юбку своей мамки.

Был праздник — день железнодорожника, и все гуляли. На поляне были поддатые баба толстая с мужиком. Я с ними познакомилась, и уже через час эта толстая баба собиралась взять меня с собой в Новосибирск. Я ей уже навязала по полной. Она уже собиралась меня одевать, обувать и за меня платить. И нужно было только сумки занести.

Зашли на вокзал, а туда видимо уже позвонили, сообщили, что такая-то сбежала. И меня наматывают:

— Девушка, ваши документы.

Вон говорю, моя мама стоит, у неё документы.

— Пройдёмте с нами.

И милиция меня задержала. Один мент меня утащить не смог, вызвал другого по рации. И меня в мусарню. Инспектор пришёл и говорит, это она, я её уже в ЦВИНП привозил. Так как я была в розыске, меня опять вернули в ЦВИНП. А там инспектору говорят, да нам без разницы, мы уже все документы на неё в больницу передали. И он мне говорит, извини, если бы я знал, я бы тебя лучше домой отправил.

И меня посадили в изолятор на две оставшиеся недели, а там одни стены. Я думала, что грызть буду эти стены, думала, голодовку объявлю. Но ничего, начала книжки читать. Курить три дня совсем не давали. Сначала на меня жлобили, а потом всё же стали давать сигареты.

Потом привезли новеньких девчонок и меня из изолятора в комнату. Нас было уже пять девчонок. Все из нашего города, всех знаю… О, привет… И всё ништяк, два дня вместе угорали, весело было.

Там была моя любимая смена, в ней работал хороший начальник смены. Он сигареты мне давал, я помогала ему, мы вместе красили полы, мыли, белили. Вообще, там дети всё сами делали, только посуду не мыли, и хавать не готовили. Картошку сажали, окучивали, траву дёргали, пропалывали. Мальчики стулья делали, девочки вышивали. Обычно мы целыми днями были заняты.

И вот начальник смены вызывает к себе:

— Стирай свои вещи, завтра домой в восемь утра.

Думаю, ну вот, даже попрощаться ни с кем не успею. Я постиралась, помылась и в группу захожу вся в слезах. Что такое? Ну вот, всех нас оставляешь… И всю ночь мы не спали, играли в карты, разговаривали. Девчонки не хотели меня отпускать.

— Приедешь, всем привет. Зайди к бабуле, скажи, что у меня всё в порядке.

И всё…

— Всем пока…

В поезде ехали — ништяк, шесть часов с вожатыми стояли в тамбуре и курили. А когда прощались, я ещё сигарет попросила, и они мне купили целую пачку.

PS

Многие жители больших городов замечали, что если они выезжают туда, где чистый воздух, то первое время болит голова. Там, где природа ещё способна противостоять индустриальному натиску, наши организмы адаптируются, перестраиваются, и это вызывает болезненные ощущения.

После недолгого отдыха от городской суеты, из божественно чистой природной атмосферы мы стремимся назад в вонючую, но родную среду обитания.

Какое-то время мы наслаждаемся не отравленным воздухом, но «дым отечества нам сладок и приятен». Мы возвращаемся в город и радуемся, что снова дома, что нас окружают привычные городские запахи.

Мы дышим — значит, существуем. А поскольку, главным образом, мы вдыхаем смесь из выхлопных газов и заводских выбросов, мы все поневоле стали токсикоманами. Мы токсим — значит, существуем.

* * *

Все религиозные концепции удивительно похожи в том, что гарантируют: рай, блаженства или перерождение. И дают хороший срок гарантии — вечность! Нужно только дождаться смерти. Помрёшь — и сразу всё получишь — гарантии прилагаются. Книгу жалоб и предложений рекламно-религиозное агентство не показывает.

Как правило, считается, что жизнь на Земле — это мучения. А географическое расположение ада нередко предполагается или на Земле, или под землёй. Не удивительно, что человек стремится к небу, к звёздам, туда же обращает свои молитвы и совсем не смотрит под ноги, на землю.

Очень редко из древних языческих сказок доносятся слова:

— Мать-сыра-земля.

Вероятно, древний языческий сказочник не сомневался в том, что именно в земле находится нечто такое, к чему следует относиться с достаточным почтением.

Человек забыл о своих языческих корнях. А корни, как и полагается — в земле. Хорошо известно, как яростно боролись некоторые инквизиторы с языческой ересью.

Главное достоинство всех признанных в мире конфессий в том, что они удобны властным структурам. С их помощью можно искусно манипулировать человеческими массами. И… пользоваться «дарами природы». Брать — ничего не отдавая.

Не нужно изобретать ничего нового, хорошо забытое, старое — язычество могло бы помочь человеку на Земле. Какие-нибудь языческие корни можно отыскать даже в самых отшлифованных инквизицией местах. Корни — они у всех религий одни и те же. Только не все это признают.

Совсем не нужно устраивать религиозные революции. Боже упаси — к бунту и восстанию никто не призывает. Революции приносят только вред. Действующим конфессиям просто следует почаще напоминать пастве, что Бог везде и во всём. В земле, в воде, в лесу, в полезных ископаемых. И если должным образом почитать Всевышнее в каждом природном объекте — может быть, что-то изменится к лучшему.

Некоторые дзен-буддисты считают, что ничего плохого нет. И не может быть ничего плохого. Есть то, что неприятно и непонятно, но это не значит, что это — плохо. Они так и говорят:

— Всё хорошо — ибо, всё хорошо…

То есть никакие гибельные катаклизмы плохими не являются. Мы просто не понимаем того, насколько они хороши. И как полезны они, и своевременны. Для нас или для кого-то ещё.

МУСОР ИЗ ИЗБЫ

Однажды такая история была. Нас было трое девчонок… Я, Людка и Машка. И мы поехали на Лихоревку токсить… Потому что в городе знакомых много. Чтобы никто из знакомых лишний раз не увидел. Ну и просто, чтобы приключений себе на жопу не найти.

Когда-то раньше родители Маши и Люды были соседями. Мать у Маши пила очень сильно, квартиру они потеряли и переехали в общежитие. А у них многодетная семья, шесть детей. Их всех даже отдавали в приют, но потом их мамка пить перестала, начала работать и забрала Машу и других.

Я тебе рассказывала, как я у Машиной матери жила. Помнишь, там всякие истории происходили, как стёкла ломали, как изнасиловать нас хотели с Машкой с мелкой.

А в Людкиной семье, как пили, так и продолжают пить. Как только у них получка или пенсия, так они пьют. У них семья инвалидов, и они получают несколько тысяч пенсию. Только Люда была здоровая, она одна из всех детей ходила в школу. Семья тоже многодетная, два брата, две сестры. И все психопаты, у всех карточка 7-Б, кроме Люды.

Свою первую квартиру они тоже потеряли. Потом отец Люды начал работать дворником, и они получили квартиру в деревянном доме. Но пить в их семье никогда не прекращали.

У них в квартире всегда полный бомжатник был. И всегда у них всякие разные собирались и токсикоманы, и нарки, и алкаши. И всем всё было без разницы. Квартира у них так-то нормальная была бы, но везде мусор, всякий хлам. И две собаки у них жили, они везде срали, а говно никто не убирал.

Они после запоев по шесть вёдер бутылок от «Трои» выносили и полные мешки мусора. Ежедневной уборкой квартиры никто не занимался, никому ничего не нужно было. В туалете полный завал, бумажки с говном, всякие прокладки. А ещё они постоянно всё прятали, особенно продукты, чтобы кто-нибудь из гостей не стащил. Ужас полный, пожила немного с ними и ушла оттуда.

Как-то бухать было негде, и переночевать тоже негде было. Ну и мы пришли в эту квартиру, и никто из них меня даже не узнал. Мы какое-то время пробыли там и ушли.

И вот я узнала, что Люда токсит, а я же тогда, ну, давно ещё тоже токсила. Просто при Вале не токсила, она мне запрещала. И, чё-то один раз я зашла туда. И пришёл мой бывший друг, у него была морилка. Тогда я с ним первый раз попробовала морилку. До этого я токсила растиком (растворителем). И мы с Людой начали токсить и угарать вместе.

И вот мы втроём я, Люда и Маша собрались на Лихоревку, чтобы потоксить. Поехали на электричке. Едем и договорились, что в электричке токсить не будем, чтобы нас мусора не забрали. Вышли на предпоследней остановке и минут пятнадцать, наверное, токсили непрерывно. И до такой степени обтоксикоманились, что совсем одурманенные были.

Потом добрались до конечной остановки, и вышли к привокзальному рынку. И сразу упали около рыночного прилавка, уже не могли идти дальше. Пакет с морилкой был у меня, и Машка попросила, говорит:

— Дай токсануть, у меня кончилось.

Взяла и не отдаёт. И я такой страшный крик подняла… А дело зимой было. Помню только, что кто-то в шапках около нас появился. Очнулась уже в мусарне… Вокруг мусора бегают, кипешат что-то… Думаю, ну ни фига, как это? Что я здесь делаю? А девки сидят — ещё спят и в себя не пришли. Ну, я одну, другую в бок. Спрашиваю, мы что — в милиции? Из-за чего? Из-за тебя, говорят, меньше орать будешь. Видно, на вокзале услышали мой крик и вызвали ментов.

Инспекторша подходит, и наши пакеты вытряхивает прямо на линолеум. И заставила тряпкой вытирать. А морилка — она же впитывается в линолеум и вообще не оттирается. И мы ползаем по полу, оттираем морилку, а инспекторша спрашивает:

— Вы в розыске или нет?

Я уже почти отрезвела, а девчонки сидят, что-то мямлят… И я давай ей накладывать на уши… Говорю, да мы гоним… да мы больше так не будем, да просто попробовать захотели… Даже и не знали — что это такое… И инспекторша говорит:

— Девчонки, да я и сама почти такой же была в вашем возрасте. Да вы лучше дурь курите… Лучше травку, чем этой фигнёй заниматься… Вы же все лёгкие себе этим отравите, все в дырках потом будут…

И спрашивает:

— Что, вы сами сможете до дому доехать?

Конечно, говорим, доедем, без проблем…

Она посмотрела в компьютере на всякий случай. Проверила, что мы не в розыске и уехала домой. Уже был поздний вечер, и как раз электричка в город.

И нас начал допрашивать опер. Сначала Машку, а ей было двенадцать лет. Спрашивает, что тебя эти девочки под мужиков подкладывают? Нет? Ты девственница? Нет? Короче — не девственница? Или что? Ну, ладненько… Сразу видно, что ты хорошая ещё девочка… Уже всё… Ты с ними не гуляй… Они тебя мало ли чему научат…

И всё, Маша уходит. Заходит Люда, а она такая девчонка… Ей уже семнадцать лет было, и ей по фиг было… с кем Лебаться… Она со всеми уже могла… И опер сразу начал к ней приставать… Всё, говорит, ты домой не поедешь, ты со мной останешься…

И она вернулась к нам, причём она ещё совсем, как пьяная была после морилки… Потом я зашла в кабинет… А там было темно совсем… и свет настольной лампы в глаза. И вот опер мне говорит:

— Ну, что будем делать?

А я так серьёзно, спрашиваю:

— В смысле?

А он думал, что мы все обдурманенные и невменяемые. Думал что-нибудь нам повешать…

— Ну, так что делать будем?

— Со мной?

— Ну, конечно с тобой.

И ко мне подходит, и руки протягивает. И я как завелась, говорю:

— Ты руки-то убери. Ты что свои руки-то распускаешь? Хочешь с работы вылететь?

Он, видимо, совсем такого не ожидал, глаза вытаращил… А я продолжаю:

— Я сейчас выйду и всем расскажу, что произошло… И заявление напишу… Или даже в город вернусь и побои на тебя сниму…

— С чего ты решила, что я собираюсь тебя бить?

— А кто тебя знает?

— Я вообще-то обнять тебя хотел, поцеловать… Ты такая маленькая, такая хрупкая…

— Не лезь, у меня есть, кому меня целовать.

— Ты же с бабушкой живёшь? У тебя нет ни папы, ни мамы…

— У меня брат есть старший, который тоже в милиции работает.

Тут он сначала заткнулся, а потом говорит:

— Да я знаю, что ты проститутка, вы все проститутки…

А я ему прямо так и сказала:

— Если тебе нужны проститутки… Если ты хочешь поЛебаться…. На дорогу выйди — там шлюх сколько хочешь! Выбирай себе любую, а до малолеток нечего дотрагиваться… А если полезешь — я тебя по судам затаскаю!

Он даже заметно было, что испугался и говорит:

— Что ты мне сказки рассказываешь?

— Я тебе такую сказку про рыбку расскажу… ты просто охуЛеешь.

— Ты что не обтоксикоманилась, что ли?

А я хоть и была ещё не совсем в себе, стала с ним наглеть. Тут опера позвали, он вышел, вернулся и спрашивает:

— Ты куришь?

— Нет, не курю…

— Да ладно, давай закурим…

— Я с такими, как ты педофилами, даже курить не стану.

— Да ладно, я просто хотел тебя проверить, мало ли что…

— Ну да, вы всех проверяете, а что потом? Всякое бывает?

— Да что ты гонишь… Вон, та в очках (это он про Людку) та в очках, так она чуть ли ноги свои не расщеперила, когда я её обнял… Хватит успокойся, на, возьми сигарету…

И мы с ним покурили. И уже спокойно разговаривали.

— Что, до дому-то доедешь?

— Да, конечно, доеду…

— Ты это, если проблемы какие-то будут, обращайся… И не бери в голову… Я просто тебя на вшивость проверил. Но ты, я вижу, нормальная девчонка. Молодец, сама проживёшь…

— Да конечно, проживу, что там…

И нас отпустили, мы вышли, все втроём, и опер нас провожает. Идём довольные… Я ещё сигарет у него пару взяла. Дошли до электрички, это была уже последняя электричка в город. Заходим, и опер говорит:

— Вот эту девочку довезите до города и эту…

А Людке говорит:

— Ты со мной пойдёшь…

— Нет, не пойду…

Маша в неё вцепилась:

— Я без неё никуда…

— Ну, вдвоём тогда пойдёте…

И только они вышли из электрички, девки сразу мотанули в конец вагона. И кинулись бежать от него… Кругами, всю ночь, по всей Лихоревке скрывались.

А я тем временем домой уже приехала. И к Людкиной мамке… Я там, у неё тогда жила. Мамка её как раз трезвая была. Ну, или немного выпивши.… Ну или… не знаю… выглядела нормально. И она меня спрашивает:

— Где Люда?

А что ей сказать, развожу руками, говорю:

— Всё, Люды нет… и Маши нет. Они на Лихоревке, в милиции, по кругу их наверно уже пустили… ВыЛебали их, наверно, там уже все менты…

И Людкина мать говорит:

— Если она в шесть утра не приедет… Я всю Лихоревку разнесу… И всем Лихоревским мусорам — пЛиздец…

Но в тот раз лихоревским ментам повезло… В шесть часов утра девки приезжают, и мать у них первым делом спрашивает:

— Ну что — наЛебалися?

— Нет, он нас не нашёл, не догнал. Мы спрятались от него в подъезде.

В этом подъезде они и переночевали, с какой-то бабушкой-бичихой. Утром она дала им покушать, они похавали и уехали. Вот, такая была история… Мне тогда было лет четырнадцать.

Что, ты думаешь, что менты на такое не способны? Да ты что… Ты просто многого не знаешь! После десяти вечера на улице вообще нельзя гулять… Особенно молодым девушкам!

Вот ещё одна история. Это случилось года два назад. Мои знакомые девчонки Вера с Любой шли около часа ночи… У них семьи неблагополучные и они искали где переночевать. Подьехали два ментовских бобика… Менты все пьяные…

Сначала увезли их в лес и там били… Причём синяков потом не было… Они же — менты умеют так бить, что потом синяки не остаются, но больно… А потом увезли на море и там топили… Ну, пьяные они совсем были… Ну и видно что-то нужно было… Потом отпустили…

Изнасявкали их… или нет… Точно не знаю, не говорили… но не будут же пьяные менты всю ночь просто так катать молодых девок… И зачем их тогда было бить? И топить? Значит, не очень охотно давали…

У Любки семья была очень плохая. Мать раком болела, а отец идиот… У него 7–Б карточка, он если даже кого-нибудь убьёт, ему ничего не будет. И сестра у неё такая же, как отец… Мать постоянно по больницам моталась, а отец вместе с её сестрой над ней издевались… То одежду порежут, то из дома выгонят. Часто ей ночевать было негде. Она в своём общежитии, на лестнице ночевала. Её соседи жалели и выносили что-нибудь поесть. А отец, если видел, что она на лестнице, то просто проходил мимо.

Люба девушка симпатичная, стройная, ножки у неё были красивые, все засматривались. А сейчас уже не знаю… какой она стала?

От такой жизни в семье Люба ушла работать проституткой на фирму… А её сестра немного погодя, тоже пошла по её стопам… Тоже захотелось ей деньги зарабатывать некоторыми местами. Сейчас она часто выходит на дорогу, знаешь на улице Вьюжной всегда шлюхи стоят. Любкина сестра, хоть и не очень красивая, но и около неё тоже машины тормозят…

PS

К последней Дашиной истории я решился кое-что добавить. Несколько лет назад у меня была подружка. Очень красивая девушка. Мы долго с ней встречались и расстались главным образом потому, что она слишком сильно любила спиртные напитки. Я устал от её пьяных сцен. Во всём остальном она меня вполне устраивала.

У неё довольно необычно началась сексуальная жизнь. На выпускном вечере она немного выпила, и её забрал милицейский патруль. Своё целомудрие она потеряла в длительном процессе группового изнасилования. После чего на несколько лет ушла в запой и стала почти алкашкой.

Только со мной у неё сложились достаточно длительные отношения. Уже когда мы перестали встречаться, примерно через год она случайно забеременела, и даже бросила пить, но только на время беременности. Затем благополучно родила и даже вышла замуж. Но пьяные загулы у неё продолжаются до сих пор.

Чтобы не было проблем с модемом, я подключил компьютер к выделенной линии интернета. И мой комп оказался в локальной сети пользователей. Общаться в чате с подростками, и читать их всегдашнюю матерщину было неинтересно. Виртуальные игры никогда меня не увлекали. Но все пользователи локальной сети выставляют некоторые папки с файлами для общего пользования.

Можно просмотреть доступную виртуальную информацию и наткнуться на что-нибудь интересное. Именно так я познакомился с достижениями компьютерного дизайна. Скопировал альбомы самой любимой музыки. Посмотрел все интересные фильмы, нашёл необходимые книги.

Поначалу меня ошарашило обилие выставленной порнографии. А потом я к этому привык, и просто не открывал то, что было подписано как-то двусмысленно или наоборот не двузначно «порно».

Когда весною идёшь по оттаявшей земле и тщательно обходишь кучи собачьего навоза то, даже очень стараясь не попасть, всё равно попадаешь в какое-нибудь дерьмо. Его даже нельзя назвать вполне собачьим. Всё же псов выгуливают их хозяева. Значит, дерьмо можно считать хозяйским. Осталось найти подходящее хозяйство, в котором этот навоз можно использовать.

То есть, в идеале, любое дерьмо может быть небесполезным. Это касается и порнографии. Так как некоторые файлы бывают просто пронумерованы, пущее любопытство заставляет их открыть. И я наткнулся на необычную любительскую видео-съёмку. Очень любительскую, сделанную очень плохой камерой.

Несколько подростков, возрастом не более пятнадцати лет, в обычной квартире, в небольшой комнате сначала разговаривали и обсуждали возможность создания порно-сайта. Затем камера снимала только двоих мальчика и девочку. Эти двое начали разыгрывать пародию на стандартный порно-фильм.

Всё, как полагается, по законам жанра. Сначала поцелуи и ласки в одежде, потом начали раздевать друг друга. Затем оральные ласки. Во время меньета мальчик немного конфузился, потому что долго не было никакой эрекции. А девочка очень спокойно и деловито доводила механизм до нужного состояния. Всё это сопровождалось нарочитыми и пародийно-ненатуральными вздохами героев видеосъемки. Кроме того, звучали реплики ещё двоих мальчиков и девочки, которая цифровым фотоаппаратом производила фотосъёмку разыгранного акта.

Один из мальчиков вне кадра говорил как режиссёр и давал необходимые указания. А второй оператор с камерой не профессионально, но увлечённо снимал, резкость часто пропадала, камера дёргалась. Несколько раз оператор с заметным вожделением протягивал руку и нежно трогал девочку в кадре. «Жить единым человечьим общежитьем» оказывается можно. У этих подростков вся любовь была общей.

Похоже, что все они были из вполне обеспеченных семей. У всех была добротная, дорогая одежда, если была… если не была снята. У девочек были многочисленные золотые украшения. Более того, все выглядели интеллигентно. То, что поразило больше всего — НИКТО НЕ ВЫРАЖАЛСЯ МАТОМ. Оператор произнёс:

— Можно я твою грудь поласкаю?

И очень ласково трогал уже вполне развитые формы героини видео-пародии. А режиссёр руководил процессом:

— Попку, попку покажи крупным планом. Раздвинь ей ягодицы. Вот так. Хорошо.

До анального секса молодёжь, судя по содержанию фильма, ещё не добралась, и попка выглядела совсем не раздолбанной. Но стремление, по крайней мере, у режиссёра было.

Всё это время откуда-то неподалёку доносились звуки похожие на садо-мазо-развлечения. Наконец, главный герой героически брызнул в лицо героини. А девочка-фотограф сделала снимки долгожданных и совсем не обильных капель. И камера перешла на другую сторону комнаты.

Там был ещё один диван с двумя девочками. Одна из них играла хозяйку, вторая рабыню. Хозяйка была с обычным ремнём и время от времени очень осторожно наносила лёгонькие удары по чреслам пародийной рабыни. А также ласкала свои гениталии, и издавала звуки поддельного вожделения.

Рабыня выглядела моложе пятнадцати лет, её грудь только начала развиваться, а лицо было совсем детским. Свою роль она играла очень старательно и искусно изображала наслаждение от ударов хозяйки.

Потом в кадре появился худенький подросток одетый только в джинсы. И тут же их снял, потому что режиссёр скомандовал:

— Ну, чувак, давай, накажи её, накажи…

Чувак-подросток, по внешнему виду лет тринадцати, начал сзади охаживать подставленную промежность рабыни. Но сзади недолго, очень скоро они перешли в наиболее стандартную позу. Причём девочка заметно увлеклась, закрыла глаза и с удовольствием помогала своему чуваку.

Организм чувака капнул значительно более обильно, и фотографиня с уважением сказала мальчику:

— Вот молодец, а теперь письку поближе к каплям… Вот, хорошо. Кадр будет отличный, я сделала очень крупный план.

Во время просмотра этого видео-репортажа, я находился в шоковом состоянии. Стало быть, я всё же замшелый консерватор. Когда о таких вещах доводится слышать — это не очень задевает. Но когда один раз увидишь — впечатлений хватает надолго. Есть повод, чтобы поразмышлять о феноменальности нравственного развития современных тинэйджеров-интеллигентов.

В сущности, конечно, ничего страшного. Просто возраст сексуального становления стал более юным. Литературные источники говорят, что в начале 20-го века этим начинали заниматься после двадцати лет, а в начале 21-го века занимаются, начиная с двенадцати. Причина тому акселерация, и не сравнимо большая информированность нынешних подростков.

Например, мои ровесники начинали активный образ жизни, как правило, с шестнадцати или восемнадцати лет. Но теоретически могли и гораздо раньше. Но у нас не было необходимых пособий, мы просто не знали, как правильно это делать. А сейчас необходимая информация вседоступна и вездедоступна. Даже трудно судить плохо это или хорошо. Это факт и только время покажет, что и как от этого изменится.

Впрочем, известно, что в начале 20-го века, в дореволюционной России также имела место проблема беспризорных детей. Сохранились полицейские донесения, которые сообщают, что уличные девочки начинали свою половую жизнь «в 13 или 12 лет, а некоторые и раньше».

Таким образом, ничего принципиально нового не появилось. Вероятно, какое-то время достижения социализма ограждали нас от раннего сексуального задействования. А в некоторых культурах приняты ранние замужества и женитьбы, ничего предосудительного в этом нет, обычно дети там очень быстро достигают половой зрелости.

Я продолжаю вспоминать лица детей видеофильма. Это были обычные, хорошие, добрые или ироничные подростковые лица. Если бы я случайно увидел такое лицо, то не смог бы подумать, что это лицо только что принимало участие в сеансе группового секса.

Эта видео-съёмка могла быть сделана в соседнем доме или соседней квартире. Это были вполне вменяемые, не пьяные, не обкуренные, вполне адекватные подростки. Просто именно так они проводят свободное время.

Про какую-то из своих знакомых девочек Даша сказала: «Пидораска». Я усмехнулся и заметил, что это слово относится только к некоторым мужчинам. Но Даша спросила:

— А ты что, не знаешь? Есть девочки, которые дают в попку.

— Но, может быть, они просто берегут целомудрие? Может у них для этого есть основания. В некотором смысле — это даже безопасней.

— Ну, нет. Ни за что.

Продолжать дискуссию не имело смысла. С некоторым удивлением я обнаружил у Даши какие-то несомненные принципы.

После очередного возвращения поздно ночью Даша объяснила, что её не отпускали. А утром ей позвонил голос молодого человека. Даша поговорила с ним, положила трубку и рассказала, что этот юноша до трёх ночи пытался убедить её остаться до утра. Что он совсем её достал. Что он хоть и интересный, но был очень пьян и вёл себя не располагающе. И, видимо, не очень опытно, как я успел подумать.

Нужно сказать, что какой-то оттенок ревности у меня появился после Дашиного сообщения. Когда тот же голос позвонил ещё раз, я сказал в трубку:

— Пожалуйста, не звоните больше. И забудьте этот номер.

Даше звонили очень часто. Гораздо чаще, чем мне. И я слегка возмущался из-за этого:

— Сударыня, может быть, нам стоит официально зарегистрировать наши отношения? Тогда телефон можно будет переписать на Вас. И Ваши знакомые смогут легко найти Вас в базе данных.

— Спасибо, сударь, я подумаю над Вашим предложением.

— Но только не очень долго. Скоро нужно будет снова платить за телефон. И я с удовольствием предоставлю Вам эту возможность.

— В таком случае, сударь, я оказываюсь от Вашего предложения.

Даша очень талантливая, очень артистичная девочка. Она легко переняла мою манеру выражаться. И всегда отвечала в тон. Любая интонация давалась ей удивительно легко. Многие песни на английском она повторяла очень точно, совсем не зная языка, в школе изучала немецкий. Слух у неё отменный.

ЭПОПЕЯ КРУТОГО КАЙФА

Приходит ко мне знакомый пацан и весь бледный, никакущий — совсем никакой. Говорит, мне плохо. Спрашиваю, что случилось? А он, дай мне сто пятьдесят рублей. Зачем? Надо, говорит. Ну, я ему раз дала, два дала, три дала. На четвёртый раз он приходит и говорит, мне стыдно перед тобой, я колюсь, если ты мне сейчас не дашь денег — я умру.

Я его накормила, напоила, он помылся, я ему одежду какую-то дала. Слушай, говорю, а что неужели это так сильно тебя заводит? Он говорит, да — круто!

И, короче, говорит, давай уколемся. Мы пошли в Кешин подвал. Первый раз мне поставили пол куба. И просто глаза резко закрылись, опустились. Просто слабость какая-то была, я зависала минут двадцать. Потом мне два с половиной поставили в этом же подвале. Тогда мне Кеша поставил одну воду, водой ханку развёл, и я ничего не почувствовала.

К нам в подвал приходил пацан Макс и тоже с нами ширялся. С виду он высокий, мускулистый парень, блондин, хорошо одет, работал на престижной работе программистом, жил с матерью, компьютер у него был суперсовременный. Лет ему было около тридцати. Он приходил в подвал колоться и на мальчиков посмотреть. Макс был голубой. Особенно он западал на тех, кто первый раз его видел.

Он всех пацанов приглашал к себе домой, под предлогом поиграть на компьютере. Но никто не ходил, все боялись, было понятно, что он какой-то странный. Хотя я точно знаю, у него подруга была, просто ему хотелось какого-то разнообразия в сексе.

И вот, голубой Макс начал приставать к моему другу, а он не знал что это голубой. Мы с другом ругались, а Макс подходит к нему и на ухо говорит:

— Хочешь, я тебе что-нибудь скажу. Я знаю много таких ласковых слов, которых она и не знает…

Мой друг глаза удивлённо расширил, смотрит на всех, а все угарают, а он-то не понимал ничего. Потом когда варились на бане, голубой снова подошёл и говорит:

— Какая у тебя попка красивая…

Мой друг вообще ошалел. И в шоке ходит, глаза из орбит повылазили. А Макс ему предлагает:

— Пойдём ко мне домой на компьютере поиграем.

Как-то прихожу в подвал, а моего друга нету. Где он? Говорят, пошёл к Максу на компьютере играть. Думаю, господи, да он же сейчас его там выЛебет.

И вот, наконец, прибегает мой друг, глаза по полтиннику. Спрашивает:

— Вы, что мне раньше-то не сказали, что он больной?

А мы ему хором:

— Да он голубой!

— Вы знаете, что он сделал, затащил меня в кусты и попросил у меня отсосать. Я его оттолкнул и побежал обратно.

Потом мой друг всё же как-то объяснил, что он немного другой ориентации, чем та, о которой думал Макс.

— Понимаешь, я другой, не такой, как ты думаешь. У меня и девушка есть, подруга.

Никто в подвале не считал Макса лишним, несмотря на его странности. Так-то он был нормальным пацаном, часто нас раскумаривал, всем помогал, если была необходимость. Макс хорошо зарабатывал, у него всегда были деньги.

С голубым Максом я много раз раскумаривалась, и он всегда ставил мне лошадиные дозы, никогда не жалел. С ним я всегда была уделана в хламищу. И меня от его щедрости даже тошнило, рвало, полоскало как тузика.

Как-то мы с Гулькой с мелкой пошли к Максу раскумариваться. Он уже сварил всё, вынес… и мне поставил вот сюда, короче… (вена на тыльной стороне ладони). Поставил мне четыре куба. Я потом у него в подъезде вот так села и сказать ничего не могу, язык заплетается. И, главное, вот хочу есть! А есть, когда уколешься, вообще нельзя. Желудок останавливается, это же полное расслабление организма.

И у меня ещё оставалось рублей сто пятьдесят. Мы решили догнаться и поехали к Максу на работу. Он хотел там денег взять и дать мне триста пятьдесят рублей на ханку. Это за то, что я его раскумарила.

Мы вызвали такси приехали, а там — бритва! Денег нету! Мы обратно пошли пешком через лес. А у нас была бутылка морилки, Гулька и пакеты взяла и всё такое. Мы давай токсить. И я чувствую, что мне хочется уже отдохнуть, полежать. Ну, у меня слабость какая-то. Не могу, не выдержала, легла на землю. А Макс с Гулькой, они-то, наркоманы ещё те! Ой, нам не хватает, нас не торкнуло…

Ну, я им отдала свои сто пятьдесят рублей, идите, говорю, берите и делайте что хотите. Они пошли брать ханку. А я говорю, всё — с вами колоться не буду, говорю, буду ждать вас в лесу. Они ушли, я полежала и пошла в киоск, купила бутылку лимонада. Там же, около киоска выпила. И меня давай полоскать, тошнить. Мне было так плохо, что я уже совсем не знала, что делать.

Ну, вот… Потом я кололась с другими наркоманами. В своём дворе я познакомилась с девчонкой, у неё был ребёнок, она жила со своей сестрой, у которой тоже был ребёнок. Кто-то ей сказал, что я тоже колюсь. А я как раз только перекумарила и мы познакомились.

Как-то вечером решили раскумариться. Раскумарились. А я перед этим — три дня каталась на велике. Короче, ширанулись, всё… Она, как обычно, поставила мне три куба. И мы пошли на аллею, пить пиво. Сидим, пьём, всё нормально… И вдруг, я начала гнать… Просто крышу сорвало! Говорю, ой, лови, я падаю… Она посмотрела, ты чё, типа…

Тут я обчухалась (пришла в себя), говорю, ты извини, я гоню. А потом опять её толкаю:

— Пожалуйста, накачай мне колёса.

Она глаза вытаращила:

— Какие колёса?

— У меня на велике. Сдулись колёса, накачай…

— Какой велик?

Я раз… опять обчухалась. Ну, и вроде нормально стало. После этого я пришла домой, мне опять было очень плохо. Я в четыре утра пришла и до шести пробыла в туалете. И всё, что я выпила за весь день… Всё, что съела… Было у меня перед носом (и перед глазами). Всё было в туалете. Я тогда жила у знакомого пацана, а он жил со своей подружкой и ещё с ними жила его мать. Они мои ровесники.

И вот они мне говорят, у тебя что-то не то… Короче, мне пару раз дали по дыне… Короче, по голове, чтобы я всё поняла. Мне объяснили, не надо этого делать, тебя затянет. И я что-то начала понимать.

Ну, потом я немного пожила у девчонок-сестёр, в своём дворе. И снова, в очередной раз я не выдержала и снова ширялась с ними. У меня тогда было золотое кольцо, серебряная цепочка, большой серебряный браслет. В общем, мы заложили моё золотое кольцо и укололись. Нам показалось мало, у меня ещё было двести рублей, и мы ещё укололись. И все эти дни, когда я кололась, мне было ну… просто очень плохо.

У этих девчонок в квартире было, можно сказать, очень жутко. Сильно пахло растворителем и карбофосом. То ли тараканов травили, то ли что, не знаю.

Хозяйка их квартиры, она скрывалась от блатных. Она барыгой была и ханкой торговала, но всю ханку проколола себе. Не понимаешь? Ну, блатные ей завезли товар ханки, и она должна была его продать, а она его не продала, и всю ханку проколола сама себе, а блатным осталась должна деньги за товар. И она, короче, скрывалась.

Ну, и я у них побыла, смотрю, есть стало нечего, а они колятся, колятся, колятся… Как-то пришла моя подруга, а они начали кумарить. И я попросила подругу, чтобы она увела меня оттуда.

И всё… я забыла, что это такое. Я поняла, начала думать, просто мысли появились. Надо — не надо, буду — не буду, хочу — не хочу. Я поняла, что меня начинает потихоньку затягивать. И всё, я тормознула и после этого не кололась. Вот так я бросила. Ну, я же этим не болела, меня не затянуло до такой степени.

Всё это было в июне прошлого года, весь этот июнь я кололась.

А нет… после этого я приехала из Дальшета и последний раз укололась. Мы тогда были с Гулькой с этой мелкой. Я болела очень сильно, у меня была простуда и всё такое. Притом, мы пили, и я с похмелья не могла просто прийти в себя. И мне девчонки говорят, давай раскумаримся, мы тебе уколем полтора куба, тебе легче станет.

Так оно и вышло. Мне укололи полтора куба, и меня не полоскало, ничего. Просто легла и уснула, проспала всю ночь и весь день. И проснулась, как огурчик — всё нормально.

Это было как раз перед Дальшетом. (То есть, события, о которых рассказала Даша, произошли до поездки в Дальшет.) Девятнадцатого июля мы выехали из города, а двадцатого, утром нас сняли с поезда. И до двадцатого августа я была в центре временной изоляции несовершеннолетних. А потом приехала в город.

А помнишь, мы с Нинкой к тебе приходили. Мы же тогда не вдвоём ходили. Получилось так, я жила тогда у Алёны, ну, как обычно… Я шла домой из магазина, у меня было пятьдесят рублей, не помню откуда. Купила хлеба, сахара и встретила своего бывшего друга. У него были две бутылки морилки и были деньги. Он тогда со своим другом снова токсил.

И мы пошли вместе токсить. И вот мой бывший говорит, знаешь Нинку? Я говорю, да, мы же с ней вместе начинали токсить, знаю, конечно. А он говорит, я её люблю. И я зашла к Нинке, позвала, поговорила с ней, вытащила её из квартиры и она сбежала из дома.

И мы начали жить втроём я, мой бывший и Нинка. Где жили? В подвале, причём подвал — вот, в соседнем доме, около тебя. Нинка с ним постоянно была вместе и всё такое…

Я сначала ужасно ревновала. Но в один прекрасный день он Нинкой попользовался, ну, поЛебал её и выкинул… и ушёл. Вся любовь была денька три.

У нас с Нинкой ещё была морилка, мы токсили, токсили… Нинка пошла в туалет и пришла без кроссовок. Ну да, я это уже рассказывала. И осталась в подвале в одних носках. Всё это было тоже здесь, около тебя. Ей показалась, она поймала такой глюк, что меня изнасиловали в подвале. А я сидела токсила, ждала её с туалета. Её долго не было, потом пришла, кроссовки не нашла. А когда у неё этот глюк был, она пошла, поднялась в подъезд и вызвала мусоров.

А потом мы сидим с ней, токсим, я ничего не знаю, смотрю фонарик… Я подумала, что это из подъезда, нас уже предупреждали, чтобы нас больше не видели. Нинка спряталась, а я не успела. И я в шоке, смотрю, мусора… Говорят:

— Фамилия, имя, отчество…

Я в розыске была, а Нинка нет ещё. И всё… меня увезли домой, вернулась вся грязная, чуханка, переоделась. Меня хотели в приют отправить, но по концовке не отправили. Простили, меня даже не били.

Перед тем, как меня поймали, у меня были не очень приятные глюки. Лебеди плавали какие-то странные, и ползали всякие противные пауки. А Нинку после этого я не видела. Я же говорила, перед этим в августе её изнасиловали в колодцах, это ещё до любви с моим бывшим.

Вот и всё. С конца октября, после того, как мы с Нинкой побывали у тебя, я не токсила совсем.

PS

Конец апреля был не очень тёплый, и Даша простыла. В семь утра она позвонила в платную справку и узнала телефон своей школы. Потом пыталась позвонить в школу, но там ещё никого не было, слишком рано. И снова легла спать. Около одиннадцати встала, позвонила завучу и сказала, что больна.

Никакой необходимости узнавать номер телефона рано утром не было. Накануне она пришла очень поздно, бросила на пороге грязные кроссовки, приняла душ, поужинала и легла спать. Необходимая почва для скверного настроения поутру у меня появилась. Позвонив, Даша попросила меня что-нибудь приготовить. Но подходящего благодушия у повара уже не было:

— Барышня, вы оставили свою грязную обувь, сделали утром никчёмный звонок и не убрали постель. Раз Вы человек способный на самостоятельные поступки то, наверное, справитесь с кухней без моей помощи.

Барышня пожарила картошку, поела и снова легла спать. Вечером сердобольный повар готовил ужин, всё же жалея больную барышню. А в течение дня заваривал целебные травы, делал массаж гайморовых пазух и капал барышне в нос облепиховым маслом.

Поболев пару дней на дому, Даша сходила в больницу уже почти здоровой. Ушла днём, а вернулась поздно ночью. Утром повар объявил забастовку и начал выяснять отношения скандальным тоном. Барышня собралась и ушла. Поздно вечером позвонила и сказала, что ночевать не придёт, потому что какая-то машина сломалась, и её не могут починить. Было понятно, что это ложь.

Даши не было больше двух суток. Первую ночь и первый день я очень переживал, ждал, но она даже не звонила. И что-то произошло, к вечеру я начал думать, что продолжать такую жизнь не имеет смысла. Знакомые стали говорить, что я плохо выгляжу. С нервами были явные проблемы, я выходил из себя по поводу и без повода. Со знакомыми женщинами отношения испортились, я не мог внятно объяснить, кто берёт трубку телефона. Очень много времени уходило на Дашу или на осмысление проблем с ней связанных, поэтому я мало занимался работой.

Я убедил себя в том, что хватит, больше так продолжаться не может. И сразу стало легче. Следующую ночь и день до позднего вечера я провёл, уже вполне успокоившись. Когда, наконец, дверь открылась, я первым делом забрал у Даши ключи:

— Мало ли где ты ошиваешься и с кем.

— Я не ошиваюсь. Я не шлюха, это шлюхи ошиваются.

— Хорошо, не буду спорить. Но ключи ты не получишь пока не изменишься и не изменишь своего отношения ко мне.

Жизнь в мастерской стала гораздо спокойнее, исчезли скандальные страсти. Но некая страсть или страстишка всё же оставалась где-то в дальнем углу, куда я положил ключи. С недоумением Даша спросила:

— Ты что, не выспался? Почему ты так себя ведёшь? Что опять плохое настроение?

— Отнюдь, сударыня. Я чувствую себя прекрасно. А если Вы желаете, чтобы по утрам моё настроение было замечательным, то с вечера Вам следует делать расслабляющий меньет.

Из школы Даша пришла очень уставшая и легла спать. Я знал, что она проснётся, подойдёт к компьютеру и включит музыку. На экране монитора появился небольшой текст: 

Даша, я не могу видеть женщину и не замечать её.

Не могу жить с женщиной и не думать о ней.

Более того, невозможно спать рядом с женщиной и ничего не хотеть.

Моя юная женщина проснулась, прочла и закрыла файл, включила музыку и не сказала ни слова.

Через день, вечером Даша позвонила откуда-то и сказала, что придёт не одна, а с подружкой, которая мне очень понравится. Когда я открыл дверь, сразу понял, что у неё кто-то под курткой.

— Посмотри, какая замечательная собачка. У ти моя, хорошая. Ну, вот уже и написала. Сейчас вытру. Чем мы тебя накормим? Что у нас в холодильнике?

По полу стучал когтями крошечный щенок. Даша что-то достала, и начала его кормить.

— Неужели тебе не нравится наша собачка?

— Мне вполне хватает котёнка, который уже есть.

— Тебе нужно сделать свою жизнь разнообразней, и теперь такая возможность появится.

— Я бы предпочёл, чтобы более разнообразной стала моя сексуальная жизнь. Собаку нужно кормить, с ней нужно гулять.

— Я всё буду делать сама, а кормить тоже буду сама.

— В таком случае можешь кормить её собственной грудью.

Даша продолжала сюсюкать со щенком, а я сел к компьютеру.

— Где наша собачка будет спать? Где её место?

— У нас не будет собачки. Для неё нет места.

— Тогда я уйду вместе с ней.

— Хорошо. Уйдёте прямо сейчас?

— Нет, утром.

До четырёх утра я не мог заснуть, Даша продолжала возиться с собакой. Но вёл я себя спокойно и терпеливо ждал окончания затянувшейся собачьей жизни.

Всё проходит. Наконец они ушли, а через час Даша вернулась:

— Встретила знакомых токсов и отдала им щенка. Можно я пока не все вещи заберу? Потом зайду.

— Хорошо.

— Конечно, я всё понимаю. Зачем тебе связываться с какой-то бродяжкой. Тебе просто нужен был повод.

— Возможно, но собачка оказалась прекрасным поводом.

— Ну, всё. Пока.

Я вышел на балкон и смотрел, как Даша уходит. Голова закрыта капюшоном, где-то ниже капюшона должны быть ангельские крылышки. От своей ангельской сутулости Даша так и не избавилась, хотя я пытался с нею заниматься выправлением осанки. Не удалось, не смог.

Она шла довольно быстро и почти целеустремлённо. Но всё же как-то неуверенно, словно размышляя, а стоит ли туда идти. И даже с явным сомнением, что идти стоит именно туда. Сначала по тротуару, потом переступила и пошла по газону. Наверное, на газоне мягче земля. А в кроссовках идти по земле даже приятно. Шла и немного уходила то вправо, то влево. И в этом движении была неуверенность.

Идти куда-то в неизвестность не хотелось. Она предпочла бы остаться. Но оставаться уже не могла.

Три месяца я пытался приютить случайно залетевшего ангела. Но ничего не получилось. Мой беспризорный ангел оказался слишком далёким от ангельского совершенства. А у меня не хватило сил, чтобы помочь ему стать вполне ангельски идеальным. Не хватило сил, не хватило терпения и, возможно, педагогического опыта.

Или просто — не судьба. Кесарю — кесарево, ангелу — ангелово. Каждому — своё. Возможно, это совсем не моё и не её, не ангелово.

КРАТКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА, КОТОРУЮ АВТОР ПОЛУЧИЛ У ПРОФЕССОРА ИСТОРИИ

В России до возникновения необходимости в регистрации имён и фамилий, информация о родовой принадлежности передавалась изустно. Кроме фамилии, имени и отчества существовало ещё дедичество. Вероятно, на какой-то стадии становления общества это было необходимо для избежания близкородственных браков. Но главным образом, это было частью человеческого достоинства — знать своих предков.

Фамилия — это имя семьи, определяющее принадлежность к какой-то семье или какому-то клану, например: Обуховых, Телегиных, Ивановых, Московских. Причём, это означало принадлежность к клану, который владеет какой-то определённой собственностью.

Или, например, было отчество для сыновей Рюрика — Рюриковичи. Все потомки Рюрика знали, что это отец их рода — пращур. Но любой человек имеет отца и пращура. Совсем не означало, что быть Рюриковичем более престижно, чем Ивановичем. Что Рюрикович, что Иванович это одно и то же. Более того, Рюрикович — это пришелец, иноземец, а Иваныч жил здесь всегда.

До появления паспортной системы, для человека паспортом являлась могильная плита, которая лежала на могиле его предка. И там всё было записано, чтобы отец сыну мог показать, от кого он произошёл. Могильная плита была паспортом клана. Враги, захватчики, чтобы подчинить племя, мужчин и женщин угоняли в рабство. И тщательно разрушали, прежде всего, могильные комплексы, чтобы нельзя было восстановить родословную.

Например, в Сибири монголы, захватывая территории, старались разрушить скифские могильные комплексы. А это бронзовый век, захоронения 4-5 веков, могилы тех, кто жил в этих местах задолго до монголов. Если в могилах было золото, забирали золото или бронзу, если была бронза. Или просто превращали кладбище в туалет.

Также, к примеру, русские в Кёнигсберге, когда вошли туда — уничтожили все немецкие захоронения. Советские люди либо осознанно, либо неосознанно совершили то же, что когда-то делали монголы. Человеческая психология не меняется в этом плане, это на биологическом уровне остаётся в людях.

Процесс уничтожения захоронений имел место после реформы Хрущёва «об укрупнении колхозов». Крестьян переселяли и вынуждали бросать погосты. Можно вспомнить затопление деревень, описанное в произведении В. Распутина «Прощание с Матёрой».

На берегах водохранилищ советского времени можно сделать интересные находки. Где-то на дне остались кладбища, и они до сих пор являются помойкой. Можно побродить по берегу и подобрать черепа наших соотечественников. Вода постепенно вымывает кости из брошенных могил. Кого-то родственники успели перезахоронить, но чаще просто было некогда. Надо было строить новый мир — коммунизм.

Возможно, у нас осталось что-то исконно славянское, а точнее варварское. Если внимательно читать книгу Нидерле «Славянские древности» — начинаешь понимать, что самые дикие, самые жестокие орды в Европе были славянские. Они больше всех расселились по Европе, продвинулись, захватили земли.

Вся территория Восточной Германии, бывшей ГДР — это славянская земля. Об этом говорит тамошняя топонимика, почти все географические названия имеют славянское происхождение. Польша это наиболее вероятный центр славянского мира середины первого тысячелетия. Об этом говорит изучение пшеворской, поморской культур. Самое древнее славянское государство возникло в Моравии.

Затем славяне постепенно окультурились, стали христианами, но вероятно что-то языческое, варварское по-прежнему осталось. И может быть, более всего в русских.

В каждой российской эпохе всегда были «новые русские». А те, которых сегодня ещё называют «новыми», очень скоро устареют. Им на смену придут ещё более новые! Более удачливые, более дерзкие и напористые!

Новый русский всегда очень легко избавляется от старого, прежнего русского. В каждой новой эпохе каждый новый русский топчет старого. Мы всегда относимся к своему прошлому как захватчики — разрушаем. События такого рода имели место при Петре Первом. Можно вспомнить борьбу со староверами при Алексее Михайловиче и многое другое. Это какая-то своеобразная государственная традиция по отношению к прошлому, которая сохраняется из века в век.

Иван Грозный, первый русский царь, сознательно уничтожал самые именитые боярские семьи. Они были его экономическими и властными конкурентами. Поэтому первый русский царь целенаправленно истреблял русскую элиту.

Крепостное право — это не то, что мы о нём представляем сейчас. И чему нас учили в школе. Не рабство, не кабала. Кабала — это зависимость. Можно сказать, что муж находится в кабале у жены, а жена у мужа. Кстати сказать, нередко так и бывает.

До петровского правления, крепостное право в понимании человека 16 века, было браком между человеком и государством. Это была система гарантий и обязанностей. Царя называли батюшка. Казалось бы, царя — самого главного эксплуататора — называли батюшкой, заступником. Но в понимании народа того времени царь — это был государственный первоотец. В государстве существовали родовые семейные отношения.

Таким образом, у народа была родственная связь с властью государственной. И более того даже с Богом. Наш Господь Бог он тоже для нас — отец. И божественным образом мы все стали немного евреями. Отцом Иисуса был Бог, но мать была еврейка. А еврейство передаётся по матери. Поэтому, по крайней мере, по отцовской линии у всех христиан должно быть что-то еврейское.

Народ жил в хорошем, добротном, порядочном крепостном праве. То есть, было «право», а стало быть, и какая-то правозащита. Торговать крестьянами начали при Екатерине, в конце 18 века и это продолжалось до 1862 года. За это время много не продали. Екатерина провела в России свой вариант рыночных реформ, она пыталась развить земельный рынок. Крестьяне были привязаны к земле, поэтому, продавая земли, были вынуждены продавать и крестьян. Товаром становились не только земли, но и люди.

Аферист Чичиков скупал только мёртвые души, чтобы государство наделило эти души казёнными землями. Смысл его афёры в следующем. Если кто-то имел безземельные крестьянские души, то государством на эти души полагалась земля.

До Екатерины помещик своей землёй торговать не мог, так как его государство помещало… на землю. Он отвечал за земли, за леса и за крестьян. Это была не аренда. Он помещался, чтобы контролировать, для выполнения судебных функций. Это был государственный человек, который должен был следить за порядком в своём поместье, исправно собирать подати продуктом и часть оставлять себе. Земля давалась в кормление, и помещик должен был служить на военной службе.

Екатерина освободила помещиков от обязательной службы и разрешила земли продавать. То есть она провела приватизацию, а чтобы крестьян не сгонять с земли, землю пришлось продавать с крестьянами.

Население России необходимо было обложить налогами, и Пётр Первый ввёл систему государственного контроля. Крестьянская семья являлась экономической единицей, и каждая семья платила один рубль в год подушного налога.

Поручик — офицер имел жалование четыре рубля в год, то есть на одного дворянина работало как минимум четыре крестьянских семьи. Кроме того, поручик мог иметь ещё своих крестьян, а жалование он получал заслуженно… за службу государю. В то время на четыре рубля в год вполне можно было прожить.

Отчества, дедичества и фамилии были задолго до появления письменности, а паспорта появились, когда человек начал интересовать экономическую и налоговую систему государства. Фамилии и прозвища стали фиксировать. Паспортный режим впервые был введён при Петре. Он также дал крестьянам право вести какую-то предпринимательскую деятельность.

Петровское крепостное право обязывало отрабатывать барщину и платить оброк, или денежную ренту, но денежная рента была предпочтительна. Крестьянину было проще заплатить. В этом случае не надо пахать, вкалывать. Поэтому крестьянин был заинтересован что-то продать, а чтобы ехать в город на рынок, он должен был выправить себе паспорт.

В русских семьях веками воспитывалось уважение к традициям, а в ходе реформ, перемен общественные и традиционные устои разрушаются. А таких перемен в истории России было много. И постепенно мы превращаемся в массу «иванов, не помнящих родства своего». Это результат революций, перестроек, переворотов, реформ.

Большевики пришли к власти, встали крепко на ноги, накормили страну и сожгли все церковные книги. Потому что им надо было, чтобы народ потерял свои корни. Для строителей коммунизма интересы семьи никогда не были приоритетными. Это же узкосемейные, клановые, мелкобуржуазные интересы.

Любовь к земле, к малой родине — это надо было выдернуть из людей. У большевиков была глобальная задача — разруха, которую нужно было преодолеть после гражданской войны. Тогда было пять миллионов беспризорников. А сейчас беспризорников, наверное, ещё больше. И уж не меньше, по крайней мере. И это тот самый благодатный человеческий материал, из которого можно создать всё — что угодно… Строителей коммунизма, лётчиков, офицеров или качественных палачей. Это люди, которым можно дать любое имя и фамилию.

Для властной системы самое главное — создать ситуацию, чтобы что-то разрушить. А уже из обломков этого разрушенного можно будет что-нибудь сделать. «Весь мир насилья мы разрушим… мы свой, мы новый мир построим».

Благодатный беспризорный материал обязательно сварится. Дойдёт до нужного уровня и необходимой кондиции. Наркотики и доступный алкоголь сделают своё дело. Когда дойдёт до определённого, нужного момента — этот процесс остановят. А готовый материал уже будет готов к применению.

авторское послесловие

Нужно сказать, что истории из Дашиной жизни всё же нельзя назвать исповедально точными. Даже полностью уходя в глубину воспоминаний, иногда она словно натыкалась на непреодолимую стену внутреннего запрета.

И всеми силами старалась чего-то не сказать. Это особенно касалось событий, в которых появлялись блатные персонажи. Какой-то страх заставлял Дашу замолкать, и я не мог выдавить из неё ни слова. Вероятно, она до сих пор ощущает себя частью гангстерского сообщества.

Бывало, что она говорила:

— Выключи диктофон. Это не нужно записывать.

Или запрещала использовать какую-нибудь часть уже сделанной записи.

Я надеялся, что смогу написать целую главу о работе точек, торгующих наркотиками. Но никакими убеждениями не мог заставить Дашу об этом говорить. Я даже заготовил название для этой главы «Хата с маслом», но строительный материал для хаты так и не появился.

Также наотрез она отказывалась говорить о своих любовных переживаниях. Впрочем, между делом, вскользь об этом она всё же многократно упоминала. Но у меня так и не появилось даже примерного представления об этих событиях. Зато она довольно легко сообщала о случаях насилия над ней, так, словно этим можно и гордиться.

У меня несколько знакомых женщин, кроме Даши, которым довелось пережить изнасилования. Все они страдали этим настолько тяжело, что это сказывалось на их психике. На моей памяти есть случаи летальных исходов после происшествий такого рода.

Пожалуй, в самом деле, Даше есть, чем гордиться. После стольких мерзких неприятностей она не потеряла своего жизнелюбия.

После Дашиного ухода в конце апреля прошло два месяца. Случилось так, что органы опеки обязали её брата вернуть опекаемую сестру домой. Он несколько раз приходил к ней в школу, пообещал купить ей сотовый телефон, и она из моей мастерской переселилась к брату.

Какое-то время я скучал по ней, а точнее просто не находил себе места. С Дашей моя жизнь была более насыщенной, более осмысленной. Оказалось, что даже готовить пищу самому себе не настолько приятно, а прежде я этого не замечал. Всё же, когда живёшь для кого-то, когда ты кому-то постоянно нужен — в этом что-то есть.

А через пару недель все мои холостяцкие привычки вернулись. Я снова начал чувствовать себя хорошо. У меня появилась куча свободного времени, я много работал над рукописью и уже почти закончил работу. Но чего-то не хватало. В некоторых Дашиных рассказах остались не совсем понятные для меня слова или недоговорённости. И без неё я не мог найти необходимую информацию, чтобы завершить повествование.

Чего-то не хватало… Чего-то главного всегда не хватает. Постепенно я начал понимать, что дело даже не в работе над рукописью. Просто за три месяца я очень привык даже к неудобствам, которые у меня были всё это время. Я поневоле, не желая этого делать, возвращался мыслями к источнику своих трёхмесячных неудобств.

В конце мая Даша позвонила, сказала, что у неё всё нормально, но даже не пообещала зайти.

Следующий раз она изволила позвонить только в конце июня.

— Привет. Чем занимаешься?

— Только жду тебя и ничем больше не занят.

— Да ты чё! Ну, тогда надо зайти. Скоро приду.

Через полчаса я открыл дверь. Рядом с Дашей стояла очень маленькая девушка. Я сразу узнал Гульку, хотя прошло более двух лет после их первого совместного с Дашей визита:

— Привет. Ну, заходи, давно не виделись.

Мне сразу стало неприятно от того, что Даша с Гулькой. Уж очень я был наслышан о Гулькиных достоинствах. Гуля изменилась, исчезли угри, она уже не была похожа на девочку, и её лицо выглядело неестественно взрослым в сочетании с маленьким почти детским телом.

Девицы сказали, что они приехали из летнего трудового лагеря. У Даши был болезненный вид, она сильно кашляла и жаловалась на головную боль. Девчонки помылись в душе, пообедали и сообщили, что собираются поехать на дачу Гулькиной тётки. Прощаясь, Даша пообещала вернуться к восьми вечера, чтобы убрать беспорядок в ванной комнате и чтобы помочь мне в работе над рукописью. А я на прощанье попросил её больше не приходить с Гулей:

— Меня поражает, как ты могла снова с ней связаться, да ещё и привести ко мне.

— Это, чтобы ты лучше мог описать её в своей книге.

— Думаю, мне вполне хватило бы того, что я уже о ней знаю.

Дашина находчивость очередной раз меня изумила, но не порадовала.

К восьми вечера Даша не пришла. Только через день около десяти вечера раздался звонок, она опять была с Гулей. Девчонки вошли и сразу ринулись в туалет. За дверью Даша спросила Гулю:

— Ты есть хочешь? Тебе что приготовить?

Я сразу догадался, кто будет поваром. И тут же решил, что не всякую детскую шалость можно прощать.

— Даша, выйди, пожалуйста, ко мне.

— Ну, что?

— Выйди, немедленно.

— Ты обещала прийти позавчера к восьми, и я тебя специально ждал, а сегодня не ждал… Сейчас я занят, поэтому предлагаю вам немедленно уйти. Прошлый раз я тебе всё сказал. И если ты что-то не поняла, это твои проблемы.

Девицы уходили с очень обиженным видом, видимо я даже не дал им дописать.

Ещё через пару дней Даша пришла одна, извинилась, сказала, что очень больна, и только я могу её вылечить. Сердце доктора-любителя не выдержало, и он впустил пациентку в свою больницу. Пациентка почти не поднималась с больничной койки, с трудом говорила и стойко выдерживала даже неприятные процедуры.

А вечером того же дня снова появилась Гуля и сразу сказала, что она ненадолго. Минут через десять уже ушла. После её ухода пропал пинцет, которым я доставал занозы из Дашиных ступней.

Через три дня Даша поправилась. За это время мы записали всё, что было необходимо для работы. Кроме того, моя беспризорная муза сказала, что ночевала у Гулиной тётки и от неё узнала много нового о своей подруге. Оказывается, образование у Гули всего два класса. Стало быть, гимнастикой она могла заниматься только в раннем детстве.

Совсем недавно Гуля забеременела и всерьёз собиралась родить. УЗИ показало, что у неё двойня, причём один из близнецов уже мёртв. Дальнейшее вынашивание было опасным для жизни матери. Ей рекомендовали сделать аборт, но она несмотря ни на что собиралась родить.

Так получилось, что Гуля не знала даже примерного адреса отца близнецов, но это не тормозило её материнских намерений. Лишь с большим трудом Гулина тётка смогла убедить племянницу принять рекомендацию врачей.

А ещё Даша сказала, что в мае она немножко потоксила и на неделю ушла от брата в подвал. Какой-то наркоман приставил ей нож к горлу и изнасиловал. Потом в школе начались экзамены, и Даша вернулась к брату. Она говорила об этом спокойно, без боли и переживания. Ну что ж изнасявкали, так изнасявкали, ничего особенного. И её даже удивила моя реакция:

— Как, опять?

— Ты что орёшь? Я хорошо слышу.

Мне нечего было сказать.

— Ты что не будешь записывать эту историю? Я думала тебе будет интересно.

Мне уже давно стало интересно анализировать Дашины рассказы. Я заметил, что в судьбах многих героев нашей совместной работы просматривается некая кармическая предрасположенность.

Например, Дашин брат говорил ей, как ему приснилось, что он её изнасиловал. Если вспомнить события, изложенного повествования, можно предположить, что этот ночной кошмар был у Дашиного брата трижды, по крайней мере.

И хотя Даша пыталась этого избежать, насилие или угроза насилия очень много раз появлялись в её беспризорной жизни. Вполне возможно, что она ещё и не всё рассказала. Можно сказать, что сон её брата оказался вещим пророчеством.

Или другой пример. Деревенские парни затолкали Дрона в петлю, но ему удалось вырваться. А позже он сам залез в петлю и снова выжил, правда, уже ненадолго.

Впрочем, большинство токсов, нарков и алкашей так или иначе обречено на раннее вымирание. Естественный или противоестественный отбор.

Так или иначе, гибнут целые цивилизации. Трудно понять, какой и чей это отбор. Остаётся надеяться, что какой-то выбор есть и у отдельного человека, и у цивилизации. Нужно только вовремя сделать этот выбор.