Другие берега / Давид Шраер-Петров

... народ добрый, но мало понимает.
А. П. Чехов “Вишневый сад“

Ванька-Ключник,
Злой разлучник...
Из русской песни.

Ключников Иван Васильевич, предприниматель

Ключникова Виктория Павловна (Вика), его жена

Дралинская Маргарита Исааковна, мать Виктории

Бискотти, Лео, американский профессор–литературовед

Пётр, охотник, деревенский родственник Ключникова

Действие развивается в квартире Ключниковых, на Литейном проспекте Санкт–Петербурга. Квартира двухэтажная, со вторым этажом в виде балюстрады. Разговоры и события происходят в разных комнатах квартиры на обоих этажах. Звонит телефон, включен телевизор, играет музыка. Люди уходят и приходят. В конце концов, никто ничему не удивляется. Виктория проводит значительную часть времени на тренажерах или у гимнастической стенки, разговаривает по сотовому телефону.

Раннее петербургское утро в январе. Пятница. За окнами обширной гостиной в квартире Ключниковых — мгла. Гостиная полуосвещена хрустальной люстрой. На стенах висят картины в рамах, но, что нарисовано, не разобрать из–за тусклого света. Стенные деревянные часы бьют восемь раз. С последним ударом в гостиную входит мать Виктории, Маргарита Исааковна Дралинская. Она в стёганом узбекском халате, со свечой и в меховых домашних туфлях. Зритель может видеть очертания гостиной, прихожей, столовой, которые освещаются по ходу развития действия.

ДРАЛИНСКАЯ. При моем утомлённом годами зрении в этом вечном полумраке, который царит в квартире, только со свечой можно нашарить выключатель, чтобы зажечь люстру. Все экономит, экономит. Темно, как в блокаду. Зажигает ярче свет, но продолжает бродить по гостиной со свечой. Картины освещаются. Виден эклектичный подбор коллекции: от передвижников до соцарта. Старуха останавливается около деревенской сценки: подгулявшие мужики пляшут под гармошку в трактире. Вот это в самый раз. Одну бы и оставил себе наш коллекционер, извиняюсь за выражение. Сплевывает сгоряча, но с опаской оглядывается. И не напрасно. Входит Ключников. Он чисто выбрит. Бодр. Одет в добротный костюм.

КЛЮЧНИКОВ. Блокаду упомянули, мамаша? А ведь вы во время блокады в Ташкенте загорали. В эвакуации. Вот и халат оттуда — узбекский халат.

ДРАЛИНСКАЯ. Вовсе не из эвакуации халат! Мне Викуша этот халат привезла из гастролей. Какая у моей дочери жизнь в молодости была — калейдоскопическая! Прима–балерина! Премьера, концерты, цветы...

КЛЮЧНИКОВ. Цветов у нас на даче в Токсово, хоть косой коси.

КЛЮЧНИКОВ. Сколько лет мы женаты, а вы все о загубленной жизни Виктории сокрушаетесь. Давно пора свыкнуться умом, если душа противится. У нас с вашей дочерью хорошая семья. Сын–студент. Квартира отличная. Устойчивое финансовое положение, несмотря на полную неустойчивость ситуации. Есть все, что положено для семьи.

ДРАЛИНСКАЯ. Ах, Иван, Иван, ты главного не понимаешь. Семья — ещё не вся любовь. У Виктории — призвание, балет. Это ее главная любовь. Впрочем, ты с детства ни к какой любви не приучен.

КЛЮЧНИКОВ. Стараюсь приучиться. Вот уже двадцать пять лет. В том числе вас, мамаша, стараюсь полюбить. А когда–то Владимира Вольтского старался.

ДРАЛИНСКАЯ. Поздно, голубчик, поздно. И бессмысленно. Для тебя, Иван, поздно. А для Володи покойного — бессмысленно. Скоро год, как он умер на чужбине в Бостоне. Оттуда сегодня профессор приезжает. Володиными бумагами интересуется. Да что в бумагах! Человека нет.

КЛЮЧНИКОВ. Да ведь не из–за меня Вольтский в Америку эмигрировал. С властями не сошёлся.

ДРАЛИНСКАЯ. Сошёлся–не сошёлся. С тобой ли, с властями! Или и с властями, и с тобой заодно. Или — он с властями не сошёлся, а ты этим воспользовался. Помог его из страны вытолкнуть.

КЛЮЧНИКОВ. Да, я помог ему уехать, повторных лагерей избежать. Вот ваша благодарность!

ДРАЛИНСКАЯ. Я и говорю. Себе помог Викторию заграбастать. Властям помог от писателя–диссидента избавиться.

КЛЮЧНИКОВ. В результате, он получил международную славу и триста тысяч долларов впридачу.

ДРАЛИНСКАЯ. А вот это, извините—подвиньтесь, совсем не твоя заслуга. Володя был знаменитость, гений в своём роде. И моя Виктория могла стать женой гения, а вышла замуж за тебя, Иван.

КЛЮЧНИКОВ. Да не стесняйтесь в выражениях, мамаша. Стала женой Ваньки–Ключника. Эх, Маргарита Исааковна! Бесполезный и бесконечный разговор вы затеяли. Да и у меня память не отшибло. Вы — Дралинские — единственные в нашем старом доме жили в отдельной квартире. Даже вход был к вам отдельный. А за вашими окнами в вашем саду — яблони росли. Мы мальчишки обрывали яблоки зелёными.

ДРАЛИНСКАЯ. А потом поносами мучились. Ваши матери ходили ко мне за лекарствами. Точно у нас аптека была на весь дом. За лекарствами да за деньгами до получки.

КЛЮЧНИКОВ. А вот ваш покойный муж Павел Георгиевич Дралинский был уважаемым профессором Лесотехнической академии, всю жизнь он врал в анкетах, скрывал своё происхождение. Ведь до революции его отец был священником в церкви, которая стояла рядом с нашим домом.

ДРАЛИНСКАЯ. Такие, как ты, и разрушили церковь.

КЛЮЧНИКОВ. Меня тогда и на свете не было. Во время революции мой отец босиком гусей пас в деревне под Лугой. А дед родился крепостным у господ Набоковых. Отцовой бедности на всех нас и в Питере хватило.

КЛЮЧНИКОВ. Отец перебрался в Питер из деревни. А из дворников так до конца своих дней не выбился. Я тоже рос мальчишкой, вечно голодным. Павлу Георгиевичу вашему я и обязан мечтой, которая меня в люди вывела.

КЛЮЧНИКОВ. Зарёкся, что таким же важным и богатым стану. И стал. И России служил и служу. Ей горемычной.

КЛЮЧНИКОВ. Для меня на первом месте — семья, на втором — Россия. Я в неё свои рубли заработанные вкладываю. И русским рабочим заработать даю. Не то что другие. Сбежали, как крысы с тонущего корабля. Кто в Америку, кто в Германию, а кто в Израиль.

КЛЮЧНИКОВ. Да нет, я к слову об Израиле. Там счастье небольшое. Да и те даже, кто — в Америку или Германию отвалились, глупость сделали, между прочим. Россия не тонет. Она только накренится. Слёзы солёные бортом черпает. Не потонет Россия. Воспрянет она. Из каждой вложенной копейки — рубль вырастет. Это я — Иван Ключников, сын дворника и уборщицы, вам авторитетно заявляю.

ДРАЛИНСКАЯ. Ну, право слово, народный трибун. Минин и Пожарский. Тебе бы в Думу депутатом.

КЛЮЧНИКОВ. Некогда мне языком болтать. Надо строить дома. Смотрит на часы. Половина девятого. Скоро прибудут с аэродрома. Привезут американского профессора.

ДРАЛИНСКАЯ. Удивительная история! Виктория говорила, что американец её разыскал. Да разве из неё лишнее слово выдавишь. Одни только упражнения да репетиции. Примадонна! Профессор балетных искусств! Пойду переоденусь. Всё–таки американский гость! Уходит.

В прихожей появляется домработница Катя. Она молода и привлекательна. Одета по моде. На ходу накидывает фартук. Затягивает тесёмки. Смотрится в зеркало. Проходит в гостиную. Там с газетой сидит Ключников.

КАТЯ. Доброе утро, Иван Васильевич. Как спали?

КЛЮЧНИКОВ. Как убитый. Так намотаешься за день! Ты почему про сон спрашиваешь?

КАТЯ. Протирает мебель. Задевает бочком хозяина. А я, Иван Васильевич, нынче никак заснуть не могла. Закрою глаза, а вы, как живой.

КАТЯ. Ну да. То есть нет. При чём тут покойники! Вы, Иван Васильевич, как живой в моём воображении стоите.

КАТЯ. Весь тут передо мной стоите. В купальном халате. Распахнутом. Такой стоите мужественный, ну невозможно оторваться. Так вот я и не спала до утра. Вас как бы рассматривала.

КЛЮЧНИКОВ. Я же не киноартист, чтобы меня рассматривать. Как я стою. Как говорю. Какие у меня глаза.

КАТЯ. Зачем же глаза? То–есть и глаза, конечно. Они у вас замечательные. Такого стального оттенка. Как Нева во время ледохода. Заехали бы, Иван Васильевич. Посидели бы. Чаю бы попили. Или шампанского. Вдвоём. Как однажды.

КЛЮЧНИКОВ. Некогда, Катерина. Дела. Вот сегодня дом ломаю.

КАТЯ. Я — весёлая. Мужчины любят весёлых. Особенно, солидные мужчины. И сильные. Которые ломают дома. Что за дом, Иван Васильевич?

КЛЮЧНИКОВ. Мы там с Викторией родились и выросли. Я недавно этот дом купил. Жильцов расселил. А это — восемь квартир коммунальных. Да в каждой квартире по четыре–пять семей. Всем подбери жильё по–вкусу. Никого не обидь. Все мы в старом доме, как одна семья были. Сегодня его снесут. А на этом месте я высоченный дом построю. Многоквартирный. С видом на парк. Модный район. Показывает газету. Катя вежливо восторгается.

КАТЯ. Замечательно, Иван Васильевич! А не жалко, всё–таки ломать дом, где родились? Где росли? Где родители жили?

КЛЮЧНИКОВ. А чего жалеть, Катерина? Отец — пьяница. Дворник дядя Вася. Мать — Нюрка–уборщица в поликлинике. Вечно в синяках от отцовских побоев. Отчества ни у отца, ни у матери не было. Да сестра, глухонемая Валька, в пьянстве зачатая и пьянством загубленная. Пьянчужка, приносившая в подоле детей, Бог знает от кого прижитых и по каким приютам раскиданных. Вот она моя семья! Ютились в клетушке рядом с коммунальным сортиром. Когда из деревни родня приезжала, кто на столе, кто под столом спал.

КАТЯ. А бывало такое, чтобы отец ваш в деревню отлучался?

КЛЮЧНИКОВ. На сенокос — своим помогать. Каждое лето.

КАТЯ. Вот я и думаю, только вы не обижайтесь, Иван Васильевич. Может быть... вы тогда произошли, когда дядя Вася на сенокос ездил. Не похожи вы на сына дворника. Очень вы интеллигентный мужчина.

КЛЮЧНИКОВ. Это всё фантазии, Катерина. Как у Высоцкого поётся: "Какой ни есть, а всё родня...".

КАТЯ. И всё–таки лучше, Иван Васильевич, чем я — сирота безродная. Не знаю ни родителей, ни места, где родилась. Разглядела меня Виктория Павловна в детдоме на Ланском шоссе, взяла в свой балетный класс в Вагановском училище. Сделала балериной. И никого, кроме Ключниковых у меня нет.

КЛЮЧНИКОВ. Ну да, ты своя нам. Близкая. Проводит рукой по её коленям.

КАТЯ. А времена такие, что на театральные заработки и кошку не прокормишь. Спасибо, у вас убираюсь. Знаете, как мне в кардебалете девки завидуют! Я вам так благодарна, так благодарна... Придвигается к нему, развязывает фартук. ... так благодарна, Иван Васильевич. Позвонили бы! Я бы верных девочек собрала. Мы бы вам такой модерн показали! Ключников притягивает Катю к себе. Она садится к нему на колени. Они вольничают. Зрителю понятно, что руки Ключникова, укрытые газетой, блуждают по её коленям. Слышен звук отпираемой двери. Катя приводит себя в порядок. Исчезает в комнатах. Дверь в прихожую отворяется. Входит шофер Дик с увесистой дорожной сумкой. За ним следуют Виктория Ключникова и американский профессор Бискотти. Гость несет, как штандарт, футляр с костюмом на одном плече и видеокамеру — на другом.

ДИК. Ключникову. Вот, шеф, привез американского профессора. В целости и сохранности.

КЛЮЧНИКОВ. За что, Дик, тебя и держу. Поедем на объект в десять ноль–ноль. Позавтракаем и поедем.

ДИК. Схвачено, хозяин. А Викторию Павловну на массаж?

ВИКТОРИЯ. Массаж на сегодня отменяется. И педикюр. И бассейн. Гость — важнее всего. Обойдусь тренажерами.

БИСКОТТИ. О, нет! Я не вам! Вы — прекрасен и силен русский богатырь.

КЛЮЧНИКОВ. Обращается к Бискотти. Тогда мне?

БИСКОТТИ. Пардон!! Я виноватый! Пытаюсь контактовать с мадам. Это мой недоразвитый русский язык.

ВИКТОРИЯ. У вас превосходный русский. Все понятно.

БИСКОТТИ. О, нет, нет! Тотальное отсутствие практикования. Когда–то Владимир Вольтский делал коррекции.

КЛЮЧНИКОВ. Ничего не понимаю. Что — Вольтский в Америке корректором служил?

БИСКОТТИ. О, нет, конечно. Его гениальность сделала его свободным от службы. Хотя, вы правы... господин Ключник...

КЛЮЧНИКОВ. Ключников, Иван. Протягивает руку для знакомства.

БИСКОТТИ. Отвечает рукопожатием. Лео. Ваш интуишин поразителен. Первые полгода эмиграции Вольтский служил как корректор в русски паблишинг компания. В Мичиган.

КЛЮЧНИКОВ. У нас свои трудности. У вас — свои.

БИСКОТТИ. О, да. Множество неудобств из–за гостя, который хуже татарина. Больший част русский пословица хороши, но некоторый политически некорректен. Sorry!

ВИКТОРИЯ. Никаких неудобств вы нам не причиняете. Мы рады вашему приезду, Лео. Вы как последний привет от Володи.

БИСКОТТИ. Вот именно! Я разбирал архив Вольтски и нашел либретто.

ВИКТОРИЯ. Останавливается. Сходит с тренажера. Либретто?

БИСКОТТИ. Вот именно! Либретто для балета с посвящением Виктории Дралинской.

КЛЮЧНИКОВ. По сотовому телефону. Дик, поедем на объект немного позднее.

ВИКТОРИЯ. Боже мой, Лео. Это же мне посвящение.

ВИКТОРИЯ. Да подожди ты, Иван, со своими профессиональными штучками!

БИСКОТТИ. Именно — детектив. Именно — detective story. Детектив, потому что мадам Ключник...

ВИКТОРИЯ. Ключникова, Лео. Но, пожалуйста, зовите меня Виктория. Я еще не такая старуха.

БИСКОТТИ. На старуха — проруха. Опят пословица! Питаюсь освоиться с русский фольклор. Вы совершенно не старуха, Виктория. Итак, я с трудом нашел, что вы тотально переменились с Дралинская на Ключникофф. Я написал на адрес Ваганьковски колледж... Получил адрес и нашел вас.

КЛЮЧНИКОВ. Ваганьковское — это кладбище в Москве. Вот и делай бизнес с иностранцами!

ВИКТОРИЯ. Лео, вы, наверно, имели в виду Вагановское училище, где я руковожу классом балета?

БИСКОТТИ. О, да, конечно! Я получил ваш адрес. Написал вам письмо. И вы лубезно пригласит меня приехат в Петербург и разрешит проблемы с либретто.

ВИКТОРИЯ. Снова на тренажере. Лео, что за проблемы?

БИСКОТТИ. В либретто два плана. Модерн, когда действие происходит в России в начале века. И фольклор. К тому же, либретто не есть окончательно.

БИСКОТТИ. Вы правы, Виктория. В либретто не дописан конец.

ВИКТОРИЯ. Нет конца, но хотя бы есть название?

БИСКОНТИ. Название... странным путем переговаривается с именем вашей семьи.

БИСКОТТИ. Название либретто «Ванька–Ключник».

Появляется Дралинская. Она в шелковом платье, которые носили в послевоенные годы, и в лисьей горжетке. Знакомится с Бискотти.

ДРАЛИНСКАЯ. Великолепное имя: Лео Толстой, Лео Дуров, Лео Парди...

ВИКТОРИЯ. Леопарди, мама, это фамилия итальянского поэта. Его звали Джакомо.

БИСКОТТИ. О, мадам Маргарита права. Мы итальянцы любим имя Лео.

ДРАЛИНСКАЯ. Я хочу знать, американец или итальянец?

БИСКОТТИ. Я, мадам, американец итальянского происхождения. Мои предки приехали в Новый Свет из Италии.

ДРАЛИНСКАЯ. Ка–тя! Ка–тя! Появляется Катя.

Катя идет в прихожую. Приводит деревенского родственника Ключникова — охотника Петра, у которого за плечами большой тяжелый мешок. Петр развязывает мешок. Выволакивает за хвост убитого волка. Все общество рассматривает волка с недоумением.

ПЁТР. Ключникову. Я вот, Иван Васильевич, волка давеча застрелил. Здравствуйте вам!

КЛЮЧНИКОВ. Здорово, Петр! А что он — волк — овец у вас в деревне задирал, что ли?

ПЁТР. Нет, не скажу про овец. Овец не задирал. Нету у нас овец в деревне, потому и не задирал. А так бы задрал, окаянный. Может, давным–давно всех передрал. А, может, этих овец в нашей деревне и вовсе не было. Надо у бабы Дуси спросить. Она должна помнить про овец, если были когда.

КЛЮЧНИКОВ. Для чего же ты волка застрелил и, тем более, сюда зачем приволок?

КЛЮЧНИКОВ. У меня есть шапка. Целых две. Одна из ондатры. Мы с Викторией в Хельсинки приобрели. А другая — цигейковая, от службы осталась.

ПЁТР. Тогда — Владу шапку сошьешь, Иван Васильевич. Скажешь, от дядьки деревенского шапка. Из волчьей шкуры.

КАТЯ. Петя и волк. Опера Прокофьева. Финальная сцена.

ДРАЛИНСКАЯ. Не Прокофьев гадость, а волк. Впрочем, и опера не шедевр.

ДРАЛИНСКАЯ. Омлет не волк, в лес не убежит! Уходит.

КЛЮЧНИКОВ. Ну, хорошо, на шапку так на шапку. Но зачем ты, Петр, целого волка притащил? Ободрал бы шкуру, в крайнем случае.

ПЁТР. Само собой, Иван Васильевич, шкуру доставить из–под Луги проще, чем всего зверя тащить. Да ведь не поверишь, что волк. Скажешь, Петька собаку застрелил, а за лесного зверя выдает. Вот давеча по ящику показывали про китайцев. Они собак и кошек отлавливают, мясо ихнее жрут, а шкуры красят и в заграницу продают как дорогой мех. Между прочим, это американцы раскумекали. Про обман со шкурами.

Время от времени Ключников звонит куда–то. О чем–то ведет переговоры.

БИСКОТТИ. Очень приятно слышать хорошие слова русского спортсмена про моих сограждан.

ПЁТР. Я вообще–то охотник, а не спортсмен. Не до спорта нам. Так, на хлеб...

ДРАЛИНСКАЯ. Господа и товарищи, завтрак готов!

ПЁТР. Показывает на чернобурку, накинутую на плечи Дралинской. Вот, лису, зайца или волка подстрелишь. Глядишь — деньжата от меховщика.

ДРАЛИНСКАЯ. Моя лиса — не чета твоему волку.

ВИКТОРИЯ. Лео, вы прирожденный каламбурист. Но, пожалуйста, дайте мне либретто. Я пройдусь по нему, прикину мизансцены, и начнем работать!

ДРАЛИНСКАЯ. Актрисы–бенефисы–кулисы–чернобурые лисы! И мы не лаптем шиты. Я извиняюсь, Лео, мой покойный муж Павел Георгиевич Дралинский тоже был профессором. В Лесотехнической академии. И даже очень разбирался в лесах и лисах!

КЛЮЧНИКОВ. Мамаша, вернемся к нашим баранам. Мы сейчас придем в столовую. Пытается выпроводить Дралинскую.

ДРАЛИНСКАЯ. Прошу не наезжать на свободу слова! Эта лиса — не китайская, а натуральная. Мой покойный муж привез ее из Германии. А волк — наверняка перебежчик из Китая. Испугался, что его там слопают, и перебежал в Россию. Наш народ пока еще волчатину не ест!

ПЁТР. Да русский волк. Нашинский. Из под Луги. Не чета вашей лисе!

ДРАЛИНСКАЯ. Соловей–Разбойник! Уходит, хлопнув дверью.

БИСКОТТИ. Очень интересная интерпретация оперы Прокофьева.

ВИКТОРИЯ. Отлично! Волк русский. Лиса трофейная. Пора завтракать. Иван, разберись с волком.

КЛЮЧНИКОВ. Значит так, Петр. Поскольку мы не китайцы и не собираемся готовить из волка жаркое, волоки его обратно в деревню. Там и обдери. Не в ванне же у нас волка обдирать.

Появляется Влад, сын Ключниковых. Когда и откуда он пришел, никто не заметил и не спросил.

ВЛАД. Какая экзотика: окровавленный волк в ванне! Прямо — смерть Марата. У Вольтского в одном рассказе муж убивает в ванне любовника жены. Оборотня.

БИСКОТТИ. Fine! Сцена с оборотень на конец либретто.

ПЁТР. Вот я и говорю. Мигом в ванне бы ободрал. И никаких оборотней.

Петр заталкивает волка в мешок и перетаскивает в прихожую, Бискотти знакомится с Владом.

БИСКОТТИ. Вы совершенно правы, Влад. В этом — весь Вольтский с коктейлем из его болезненных фантазий. Mодернизм соединяется с русским фольклором. Соблазнитель оказывается оборотнем: полуволком–получеловеком.

ВЛАД. Соблазнитель, застигнутый врасплох, дает волю подкорке и оборачивается волком.

БИСКОТТИ. Как интересно! Какая русская экзотика! И к тому же Фрейд плюс Красная Шапочка. Кстати, где у вас ванная комната?

КАТЯ. Появляется. Сюда, пожалуйста, профессор.

Влад, Катя и Бискотти уходят. Ключников и Виктория остаются вдвоем в гостиной.

КЛЮЧНИКОВ. У меня, Виктория, сегодня особенный день.

ВИКТОРИЯ. У нас всех. Гость из Америки. Дружил с Володей Вольтским. Нашел его либретто.

КЛЮЧНИКОВ. Это по твоей части. Я о другом. Жильцы из нашего старого дома расселены. Настало время этот дом сносить и новый строить. Вот позавтракаем, и поеду. Хочу сам увидеть, как прежний дом рухнет. И на его месте сразу строительство начну. У меня в кармане 55 процентов акций. Я их на тебя и Влада записал.

ВИКТОРИЯ. Я знаю, я знаю, Иван, что у тебя дела, бизнес. Но, понимаешь. есть вещи поважнее, чем деньги и акции. Ты пойми меня правильно. Не обижайся и, тем более, не злись. О, я знаю, как ты можешь внезапно озлиться, даже озвереть. Прости за резкость. Знаю и боюсь тебя в такие минуты. Что–то звериное, волчье проявляется в тебе тогда. Нет,погоди, не перебивай! Но я знаю также, что ты преданный мне и Владику муж и отец. Я всегда знала это. Потому и вышла за тебя.

ВИКТОРИЯ. Давным давно прошло. И то, что я скажу тебе, никакого отношения к приезду Бискотти не имеет. Понимаешь, Ваня, нельзя тебе наш старый дом сносить.

ВИКТОРИЯ. Бискотти прилетел сюда не только из–за балета.

КЛЮЧНИКОВ. Дом вымахает — выше Исаакия. Небоскреб на Выборгской стороне Питера. Фантастика. Что мне этот Бискотти!

ВИКТОРИЯ. Он профессор. Занимается русской литературой. Знаток творчества Вольтского.

ВИКТОРИЯ. При том, что это — историко–литературный памятник. В этом доме родился и жил знаменитый писатель Владимир Вольтский.

КЛЮЧНИКОВ. Жил да сплыл. Уехал. Бросил все. Я этот дом купил, а сегодня его не станет. Я деньги вложил. Акции распроданы. Поезд ушел. Вернее, самолет давно улетел. И не вернется.

ВИКТОРИЯ. Ваня, ты подожди. Давай, обсудим. Володя умер. Это горькая правда. Но память, память можно сохранить.

КЛЮЧНИКОВ. Ты и не забывала его. У тебя глаза горят, как у мартовской кошки, когда ты о Вольтском говоришь. Старое вспомнила.

ВИКТОРИЯ. Это ты старое вспомнил. Старое — плохое. А ты хорошее старое вспомни. Володя наш дом прославил. Зачем тебе вместо хорошего — хамство?

КЛЮЧНИКОВ. Разве история — хамство? Я вспомнил историю. Историю с Вольтским, тобой и мной. Правду о прошлом. Разве правда — хамство? Ты за моим хамством правду жизни прячешь. Ты в него была, как кошка, влюблена. У тебя глаза горели, когда ночью приезжала. От него. Из литературного сборища подпольного. Слово придумали — андеграунд. А проще было богемщиной называть. Вольтский к тому времени совсем забросил наш дом. Нигде не работал. Попал под статью за антисоветскую деятельность. Вернулся из лагерей и не жил больше в родном доме. Скитался неизвестно где. Ночевал, неведомо у кого. Точно бомж. Тетю Фриду, свою мать, забросил. Месяцами не навещал. Она от рака умирала. За ней моя мать да баба Дуся ходили.

ВИКТОРИЯ. Заодно и обобрали ее до нитки. По комиссионкам последнее разнесли.

КЛЮЧНИКОВ. Грешишь ты, Виктория. Продавали вещи по тети Фридиному слову. Не на что было продукты покупать. Она все с рынка требовала. Курочку, творожок, огурчики свежие среди зимы. Твой Вольтский мать родную забросил. Весь ушел в свои самиздаты–тамиздаты, в свои компании таких же сочинителей. Разве не это— правда? Я вижу, как ты по–прежнему горишь от воспоминаний об этом человеке. Вот–вот кончишь от этих воспоминаний. И теперь этот Бисквити!

КЛЮЧНИКОВ. Да мне все едино: Бисквити, Бискотти или Макарони.

КЛЮЧНИКОВ. К памяти твоей, Виктория. Не в шашки же вы с ним играли ночами!

ВИКТОРИЯ. Ты бы лучше, Иван, поднял архивы, пока еще можно. Там лагерные эскулапы, наверняка, записи делали соответствующие.

КЛЮЧНИКОВ. Я узнавал. Через знакомых. Ты знаешь, старые связи. Те самые, что помогли избавить Владимира от второго срока. В лагерях строгого режима. Вольтский был искалечен уголовниками. Зверски бит. Неоднократно. Я нашел какие–то ходы. Его положили в лагерный госпиталь. К моменту же освобождения переломы зажили. Что еще?

ВИКТОРИЯ. Володю калечили по указке лагерных властей. Сделали из него импотента. А ты меня упрекаешь: в шашки играли. Если бы я могла ему помочь! В том–то и трагедия моя, что душой я была с ним, а телом — с тобой. С тобой, Ваня. Ты же знаешь, что все, что у нас было с Володей, кончилось задолго до его ареста. Мы продолжали дружить. Я помогала ему, как могла.

ВИКТОРИЯ. Что же тут особенного? Кого же мне просить о помощи, если не мужа?!

ВИКТОРИЯ. Ваня, ты — первый, кто пробудил во мне женщину. Да, да, в театральной среде изумлялись: что общего между тобой и мной? Мужлан и балерина. Но что я могла поделать с собой? И что я могу теперь поделать с собой, когда ты охладел ко мне. Завести молодого любовника из начинающих танцоров?

КЛЮЧНИКОВ. Не охладел я, а занят. Занят строительным бизнесом по горло.

ВИКТОРИЯ. А мне каково? Не могу я ни с кем, кроме тебя. В моем случае это не работает. Со мной не работает. Я хочу одного тебя. Ты же охладел ко мне. Наверно, завел молодую любовницу, как все новые русские. Мне остается вибратор из гастролей привезти в утешение.

КЛЮЧНИКОВ. Ну, что ты, Вика... Я и не думал, что так оборачивается...

ВИКТОРИЯ. Закрой двери, Ваня, родной. Подойди ко мне.

Ключников закрывает двери и приближается к жене. Она берет его руку и обхватывает ее коленями. Видишь, как я хочу? Опрокидывает его на диван. Садится на мужа в той же позиции, как до этого сидела на тренажере.

КЛЮЧНИКОВ. Виктория, Вика, ты с ума сошла. Полон дом народу. Дела у меня... Какая ты сладкая...

Стук в дверь, которая ведет в прихожую. Виктория убегает через другую дверь в глубь квартиры. Ключников приводит себя в порядок. Он расслаблен. Умиротворен сексом. Стук повторяется. Ключников открывает. Из прихожей в гостиную заглядывает охотник Петр. Он волочит мешок, из которого торчит волчий хвост.

КЛЮЧНИКОВ. Ты что думаешь, я про волка забыл?! Зачем ты его снова приволок?

ПЁТР. Про волка ты, Иван Васильевич помнишь. А про бабу Дусю забыл.

КЛЮЧНИКОВ. Что тут помнить, когда вот он зверюга из мешка торчит. И про бабу Дусю помню.

ПЁТР. Да не бабу Дусю, а зверюгу. Волка в камеру хранения не брали.

КЛЮЧНИКОВ. Зачем тебе камера? Ехал бы в деревню, как собирался.

ПЁТР. Мне в деревню возвращаться с волком никак нельзя. Без бабы Дуси. Ах, леший! Совсем разум потерял. Нельзя мне в деревню возвращаться, пока с бабыдусиной квартирой вопрос не решится. Мы с тобой ведь родичи ее. Нашего деда она сестра родная.

КЛЮЧНИКОВ. Комнату ей подобрали в новом доме. Что еще?

ПЁТР. Да не хочет баба Дуся переезжать в другой район. Не могу, говорит, разлучаться со старым местом. Она еще в девках была, когда в Питер подалась из нашей деревни. В няньки. Потом снова в деревню вернулась. Замуж вышла. Перед самой войной. В оккупацию попала. На неметчину была угнана. Снова деревня. А потом к твоему отцу — дяде Васе приехала. Да так и задержалась в Питере.

КЛЮЧНИКОВ. Не хочет переселяться— пускай в деревню возвращается. Под Лугу. Благо, на нее там изба дедова записана. Записали избу на бабу Дусю, чтобы колхоз не отнял. Надо было на кого–то из родни записать. Изба пустует. В самый раз для нее.

ПЁТР. Да невозможно это, Иван Васильевич! Никак невозможно.

ПЁТР. Избу эту дедову, которая на бабу Дусю записана, я каждое лето дачникам сдаю. Они привыкли, и мне хорошо.

КЛЮЧНИКОВ. Это новость, Петр. Что ж раньше не сказал? Доходами не поделился?

ПЁТР. Не подумал я, Иван Васильевич, что ты этими малыми деньгами поинтересуешься. Я тебе волка на шапку привез.

КЛЮЧНИКОВ. За шапку спасибо скажу. О доходах мы еще потолкуем. А бабу Дусю уговори в деревню поехать. Хотя бы до лета. Изба–то пустая до лета.

ПЁТР. Оно, конечно, да не поедет и в деревню она. Избаловалась в городе. Кто городом набалован, в деревню не вернется.

КЛЮЧНИКОВ. Тогда знаешь, Петр, привези ее сюда. Я сам ее уговорю. Звонит по телефону. Дик поднимись в квартиру. Шофер входит. Поедешь с Петром. Привезите эту старуху полоумную. Да по–хорошему, не напирай. Скажи, гость из Америки приехал. Скажи, мол, до деревенских песен большой охотник. Я ее. мол, как родственницу приглашаю. Сладким вином, скажи, угощать буду.

КЛЮЧНИКОВ. Ты поменьше думай. Карл Маркс нашелся. Я тебе не за это плачу.

КЛЮЧНИКОВ. Волка в багажник запихните. Зима. Не испортится. Потом видно будет. Вы мне бабу Дусю доставьте!

Комната Влада. Катя и Влад. Никто им не мешает. Влад искренен и подозрителен. Катя легка в своих решениях и действиях. Она умна, мила и доброжелательна. Это молодая женщина "без корней", запущенная в жестокую среду обитания. Она следует золотому правилу: всякая услуга вознаграждается. Катя грешит не столько от безнравственности и развращенности, а оттого, что нет иного пути выжить. В глубине души Катя симпатизирует Владу. Этим окрашивается их разговор.

КАТЯ. Просунула американцу халат и домашние туфли. Показала гостевую комнату. Отвела в столовур. Они там все сидят, завтракают. А ты, Владик, есть хочешь?

ВЛАД. Ну, что ты, Катя. Я рад. Ты ко мне никогда не заходишь. Поболтать–пообщаться. А вот американскому гостю: просунула, показала, отвела.

КАТЯ. Я здесь — прислуга. Меня не для общения наняли. У тебя, Владик, хорошо. Книги, альбомы, кассеты, диски... Убираюсь в твоей комнате каждрй день, а глаза некогда поднять. Дай почитать что–нибудь?

ВЛАД. Индийская сказка “Песня кукушки“. Похожа на сказку о царевне–лягушке. Только в индийской — прекрасная девушка превращена в кукушку. Надо, чтобы кто–нибудь по–настоящему ее полюбил. Тогда она освободится от колдовства. Но девушка–кукушка не знает, кто — настоящий, а кто случайный, и готова спать с каждым встречным–поперечным, лишь бы ее расколдовали.

ВЛАД. Сказку перевел когда–то Владимир Вольтский. И подарил маме. Они дружили. Может быть, даже у них был роман.

ВЛАД. Ну, что ты, Катя! Только на фотографиях. Он эмигрировал за несколько лет до того, как я родился.

ВЛАД. На обложке книги рассказов. Недавно вышла. Первая книга Вольтского в России.

КАТЯ. С египетской царевной или царевной–лягушкой.

КАТЯ. Я толком не знаю. Кто отец, кто мать, не знаю. Где родилась, не знаю. Сколько мне лет, на самом деле, не знаю. Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Помню, что с малолетства жила в детском доме на Ланском шоссе.

ВЛАД. Это же в имении, над прудом, как раз напротив того самого старого дома, где я родился. Отец и мама из этого дома. Вольтский тоже.

КАТЯ. Ну да. В детдоме меня и разыскала Виктория Павловна. Оттуда к себе в Вагановское училище взяла.

ВЛАД. Правильно! Вспоминаю. Какие–то давние разговоры о талантливой девочке из детдома. Так это ты была? Потом все сместилось. Отец стал строить дома. Разбогател. Мы купили эту квартиру и переехали из Лесного сюда, на Литейный проспект.

КАТЯ. А сегодня ваш старый дом сломают. И вовсе все позабудется.

КАТЯ. У вас говорили. А ты почему так встревожился?

ВЛАД. Там жил Владимир Вольтский. И — на слом! Память — на слом!

КАТЯ. Не людей же на слом. Подумаешь — старые кирпичи. Мой детский дом сам по себе развалился. И никому никакого дела. А в нем когда–то вдова Пушкина жила с его детьми. Наталья Николаевна. Замужем за Ланским. А ты романтик, Влад. Трогает его лицо. Он отстраняется. Ты боишься меня?

ВЛАД. Зарок не сближаться с женщиной до тех пор, пока мы не решили жениться. Я не хочу заводить внебрачных детей.

КАТЯ. Я тоже не хочу заводить детей. Я — балерина. Мне надо танцевать. Я тебе не нравлюсь, вот и все.

ВЛАД. Да не в этом дело, не в этом дело. Катя. Ты мне очень нравишься, но я понял однажды, что в мире есть два рода любви: духовная и плотская. Плотская дана Богом для того, чтобы заводить детей, но только когда есть духовная гармония. Иначе все смешивается. Все понятия добра и зла, греха и добродетели смещается куда–то в сторону от человека, туда, где царство зверей.

КАТЯ. А эротика? Ведь эротика — основа балета. Ты отрицаешь эротику? Снова приближается к Владу, следуя законам ритмической пластики.

КАТЯ. Обет воздержания дал, а ночуешь неизвестно где. Это как — по духовным соображениям или плотским?

ВЛАД. Ах, Катя, Катя! Неужели, если не переночевал дома, сразу — грязь и разврат?

КАТЯ. Ну зачем же так: грязь и разврат? Разве заниматься любовью — грязь и разврат?

ВЛАД. Ничем таким я не занимался. У нас общество. Общество фанатов писателя Вольтского. Мы собираемся два раза в месяц по пятницам. Обсуждаем его прозу, пьесы, переводы. Собираем печатные материалы. Воспоминания о нем. Многие из наших фанатов тяжело работают, чтобы просуществовать и поддержать семью. Начинаем поздно. Так до утра время и проходит. А ты говоришь: эротика.

КАТЯ. Допустим. Что же у тебя никогда не было женщины?

ВЛАД. В том–то и ужас, что была женщина. Но как она была, и чем это кончилось!

КАТЯ. Иронизирует. Правда ведь, кончилось совершенно необыкновенно — оргазмом?

ВЛАД. Принимает за чистую монету иронию Кати. И еще беременностью. Это было на первом курсе. Я только что поступил в Университет на филфак. Нас новичков послали в колхоз на картошку. В первый же вечер сложились деньгами. Кто–то сбегал в сельпо за водкой. Все пошли в поле к стогам. Пили. Травили анекдоты. Мы толком и не познакомились с ней. Так перекинулись двумя–тремя словцами и улыбками обменялись. Проснулись мы в дальнем стогу под утро. От холода. Через месяц она сказала, что беременна. А вскоре пошла на аборт. Убила нашего ребенка. Понимаешь. Катя, убила моего сына или мою дочку!

КАТЯ. Ты себе его давал, а не мне. Не бойся, глупенький. Это бывает. С неопытными. Я не забеременею. У меня спиралька вставлена. Американская. Если даже презерватив порвется, не забеременею и не придется никого убивать. Но есть и другие способы любви.

ВЛАД. Разве только в этом дело? Ведь ты не любишь меня душой. И я тебя не люблю так, как дано любить человеку, а не зверю.

КАТЯ. А теперь ты мне поможешь снять трусики, чтобы еще лучше видеть мои ноги. Молодец, молодец, Владик. Хороший мальчик. Мы не будем снимать юбку. Вдруг, кто–нибудь заглянет случайно. Иван Васильевич, к примеру. Будет недоволен.

КАТЯ. Ну, знаешь, он мужчина, все–таки. Или Виктория Павловна войдет.

КАТЯ. Ты можешь свитер у меня приподнять. Тебе нравятся мои груди?

ВЛАД. Они розовые. Как лепестки шиповника на дюнах. В Репино. Над Финским заливом. Можно я их поцелую, Катя.

КАТЯ. Они будут стучать. А, впрочем... Ты не останавливайся. Ты целуй мои соски, а я опущу твою молнию. Вот так, милый мой отшельник. Теперь мы ляжем валетом и будем целовать друг друга. Пока нам не будет хорошо. Совсем хорошо. Владик, Владик, мальчик мой милый... необыкновенный, прекрасный, хороший... мой мальчик...

ГОЛОС ДРАЛИНСКОЙ. Катя, Катерина, куда ты запропастилась? Стук в дверь комнаты Влада. Владик, ты не видел Катю?

ВЛАД. Нет, бабушка. Она... она как будто бы на почту побежала. Да, кажется, ей надо было послать куда–то письмо. Срочно. Или получить от кого-то.

ГОЛОС ДРАЛИНСКОЙ. Да открой же! Что мы с тобой через дверь переговоры ведем, как неродные.

ВЛАД. Я...я переодеваюсь, бабушка. Принял душ и переодеваюсь к завтраку. Все-таки профессор из Штатов. Мой коллега!

ГОЛОС ДРАЛИНСКОЙ. Все сидят в столовой, как люди. Все ждут. Семья. Гость. А тут — одна на почту побежала. Другой — под душ залез.

КАТЯ. Ну вот, у нас с тобой секрет. Мы любовники с тобой, Влад.

КАТЯ. Так интереснее с секретом. До поры до времени. А потом — откроемся, если хочешь.

ВЛАД. А ты — как больше хочешь - с секретом или открыться?

КАТЯ. Я хочу, чтобы не знать до конца, что будет. Как в детективе. Иди завтракать.

Столовая. Вокруг обеденного эллипсоидного стола сидят Ключниковы, Дралинская и Бискотти. Влад вошел недавно и молча наверстывает остальных. Застолье началось час назад, но уже перешло в ту фазу, когда треть водки выпита, завтрак неуклонно переходит в ранний обед, а общество нацелилось на долгую беседу.

БИСКОТТИ. Это очен интересный, когда вы рассказывает о детских временах, проведенный с покойник Вольтски.

ДРАЛИНСКАЯ. Ну, тогда Володя на покойника совсем не походил. Очень даже был живой юноша.

БИСКОТТИ. Лео. Назвайте меня Лео. Попрошу, пожалуйста.

БИСКОТТИ. Лео — Рита! Лео — Рита! Лео — Рита!

ДРАЛИНСКАЯ. Ля–ля–Рио–Рита, Ля–ля–Рио–Рита... Пританцовывает.

КЛЮЧНИКОВ. А мы под Рио–Риту охотничьей водочки выпьем. Фокстрот нашей молодости, а Маргарита Исааковна?

КЛЮЧНИКОВ. Наливает водку Дралинской. Переводит разговор на другую тему. Охотой увлекаюсь. Мода у нас на охотничьих собак.

ВИКТОРИЯ. Вы закусывайте, Лео. Вот, кстати, охотничьи сосиски.

БИСКОТТИ. Выпивает и закусывает. Сшибательный с ног. С ног — в снег.

ДРАЛИНСКАЯ. У нас под окнами черемуха росла. Как зацветет — лепестки, как снег. Володя, бывало, мальчишкой на черемуху залезет... А Вика уроки делала...

КЛЮЧНИКОВ. Ирландский сеттер выведен в прошлом веке. Рыжий, волнистый, игривый — мечта!

БИСКОТТИ. Скорее рыжие мужчины. Ваш шофер, например, очень милый юноша. Вольтский очень нравился.

ВИКТОРИЯ. Вольтский был рыжий, как ирландский сеттер.

КЛЮЧНИКОВ. В сторону. Ирландский сеттер, шотландский сеттер! Выпить без Вольтского не дадут!

ДРАЛИНСКАЯ. Лео, вы знаете, что наш поэт Лермонтов был из шотландцев?

ВЛАД. А Пушкин — из негров. А Жуковский — из турков. А Брюсов — из немцев.

ВИКТОРИЯ. Мама. помолчи, пожалуйста! Выпей и помолчи!

ДРАЛИНСКАЯ. Все мы из евреев. Исус Христос и Карл Маркс, в том числе.

БИСКОТТИ. Рита, вы остановили мемуар о Вольтский.

ВЛАД. У нас в России — либо пустота, либо толкучка. И так повсюду. В том числе и за столом. Особенно в нашем доме. Никто никого не слушает. Все нажимают на клаксоны и гудят.

КЛЮЧНИКОВ. Лягавые английские собаки появились в Испании в двенадцатом веке.

ДРАЛИНСКАЯ. Мой покойный муж говорил, что евреи когда–то жили в Испании. А в России появились в семнадцатом веке.

КЛЮЧНИКОВ. Если точнее — в семнадцатом году.

ВИКТОРИЯ. Мама, прошу тебя, помолчи. Иван, больше ей не наливай. Впрочем, все равно не поможет. Налей, чтобы...

КЛЮЧНИКОВ. Вот мой Дик. Рыжий, а не еврей. Кто же он, по–вашему?

ДРАЛИНСКАЯ. В России — всякий, кто не русский, тот еврей.

КЛЮЧНИКОВ. Кроме лиц кавказской национальности.

БИСКОТТИ. Тема дискуссии: английская лягавая как лицо кавказской национальности.

ДРАЛИНСКАЯ. А что тут обсуждать! С Авраамом кавказская лягавая попала в Израиль. Оттуда евреи завезли ее в Испанию, и она стала испанской лягавой. Из Испании евреи завезли ее в Англию, и она стала английской лягавой. А оттуда в Россию...

КЛЮЧНИКОВ. Мамаша, не выпячивайте свое происхождение. Петька-охотник разберется. Он эксперт.

Прихожая. Появляется Дик, охотник Петр и баба Дуся.

ПЁТР. Ты, баба Дуся, не робей. Что ни говори, а Иван — родственник. Тебя не обидит.

БАБА ДУСЯ. Я сама кого хочешь обижу! Ишь. выселять вздумал. Меня Сталин из деревни в Сибирь выселил, да я тишком вернулась. В Питере пожила в нюньках. Снова в деревню подалась. Потом Гитлер в Германию переселил. Мы с моим стариком покойным, царствие небесное пять лет, как помер, из неметчины домой пешком притопали. А деревни нет. Война сожгла деревню. Подались в Питер к брату моему Василию. Отцу Ивана Ключникова. Царствие небесное. Да не Ивану, а брату моему Василию. В сараюшке за домом стали со стариком поросят выкармливать. Царствие небесное! Да не поросятам, а старику. Хотя и поросятам. Да на огородишке за домом картошку–моркошку растить. Мы на этом до Никиты–кукурузника продержались. А тот всех поросят поотнимал. Царствие небесное! Да не кукурузнику, а поросятам. Пока–пока, мало–помалу до пенсишки дожила. Комнатенка в коммуналовке. Огородишко под окном. А теперь — переселяйся, баба Дуся! И все зло — от Ивана Васильевича Ключникова. Даром что сын моего родного брата Василия, царствие ему небесное. Пьющий был, а хороший человек. Да не Иван Васильевич, а Василий Иванович. Иван же Васильевич — супостат из супостатов, хоть и племянник родной, прости Господи! Оборотень сущий!

ПЁТР. Баба Дуся, угомонись! На службе человек.

БАБА ДУСЯ. Тоже мне омоновец! Пусть на меня не наезжает!

ДИК. Веди ее, Петр, в столовую. Вот потеха будет!

Петр и баба Дуся идут в столовую. С лестницы в прихожую входит Катя, направляется вслед за Петром и бабой Дусей.

ДИК. На ловца и зверь бежит! Подожди, Катюха, есть разговор.

КАТЯ. Некогда мне, Дик. Да и Виктория Павловна будет недовольна.

ДИК. А Иван Васильевич? Давай не будем дурочку валять! Или ты вечно в прислугах жить собираешься?

КАТЯ. Я в прислугах, ты — в шоферах. Куда деваться?

ДИК. В Соединенные Штаты Америки. U.S.A. — по английски. У тебя, кстати, как с языком?

ДИК. Поклянись, что никому ни слова. На этот раз — в натуре. Иначе — нам обоим — хана!

ДИК. Слушай сюда. Пока этот охотник с полоумной бабкой переговоры вел, я незаметно шмон устроил в коридоре. Знаешь. эти коммуналки с темными коридорами, где в сундуках семейный хлам хранится. И в одном закутке, рядом с бывшей комнатой Фриды — матери Вольтского — я обнаружил важные бумаги.

КАТЯ. Дик, ты можешь покороче? Меня хозяева ждут.

ДИК. Что я — еврей, чтобы покороче?! Хотя, как знать, как знать. Всякое бывает. Вот, например, ты. Живешь, живешь себе русской и не подозреваешь, что являешься единственной дочерью и наследницей гения века Владимира Соломоновича Вольтского и, соответственно, родной внучкой Фриды Ароновны Вольтской.

КАТЯ. Ты что с ума сошел, Дик? Бред какой–то! Я такая же дочка Вольтского, как ты сын Папы Римского.

ДИК. Не скажи! Знаешь анекдот, как пьяный вместо члена вытащил селедку и спрашивает у нее: Ну, что, брат, будем ссать или глазки строить?

ДИК. В бумагах Фриды Вольтской я нашел письмецо. Из–за границы. От блудного сыночка. Он пишет, что узнал из верных источников о том, что его незаконнорожденную дочку передали в дом малютки, а оттуда в какой–то детский дом. Вольтский просит в письме, чтобы его мать разыскала эту девочку во что бы то ни стало. У него, мол, никогда других детей не будет.

ДИК. Не Боже мой, а фарт и везуха плюс профессиональная наблюдательность.

ДИК. Представляешь. Катюха, мы отваливаем в Штаты, и все баксы за издание книг Вольтского — наши!

КАТЯ. Ах, в машине! Теперь понятно, что за письмо. Ты просто–напросто потрахаться захотел. Скажи, угадала?

ДИК. Да что там потрахаться, Катюха. Хотя потрахаться было бы очень клево. Почитать письмо и потрахаться. Одно другому не мешает, сказала девочка. Ну, знаешь сама этот анекдот про пятнадцатилетнюю девочку, которая прыгала через скакалку. Про девочку, скакалку и дяденьку. Я правду говорю про письмо. В машине тепло. Заодно и обсудим, как жить дальше.

Столовая. Застолье в полном разгаре. Баба Дуся изрядно выпила. Сидит за столом между охотником Петром и Бискотти. Дралинская время от времени выходит и возвращается с новыми блюдами. Иногда ей помогает Виктория. Отдельно от всех сидит Влад. Он мрачен.

ДРАЛИНСКАЯ. Владик, ты не видел Екатерину? Ты что, не слышишь меня?

ВЛАД. Не отвечает. Настолько отрешен, что не слышит вопросов.

ВИКТОРИЯ. Влад, ты можешь своей бабушке ответить, наконец!

ВЛАД. Почему она вечно спрашивает меня про Катю? Что я — домашнее справочное бюро. Подражает Дралинской. Владик, где Катя? Надоело, хоть беги из дома. Еще бы спросила, где волк?

ДРАЛИНСКАЯ. И это — о родной бабушке? Грубиян! Босяк! Хиппи!

ВЛАД. Входит в роль. Владик, где Катя? Владик, где Петр? Владик, где волк?

ДРАЛИНСКАЯ. Я про Катю, а не про волков и волкодавов. Сумашедший дом!

ВИКТОРИЯ. Мама, подавай чай. Или кофе. Или — что–нибудь, но помолчи!

БИСКОТТИ. Необыкновенно! Импровизированный русский скандал!

БАБА ДУСЯ. Возникает из дремоты. Чего вязаться–то. К пареньку, говорю, чего вязаться? Сидит человек, никого не трогает. Подражает Дралинской. Вадик! Вадик!

КЛЮЧНИКОВ. Все приготовлено? Старуха у меня. Обойдите весь дом. Чтобы никого случайно не осталось. Ни кошки, ни собаки. Бомжи, бывает, забредают ночевать в пустующие дома. Осмотрите и доложите! Кладет трубку. Баба Дуся, за тебя выпить надо.

КЛЮЧНИКОВ. Ты же моему отцу — сестра родная. Тетка мне.

БАБА ДУСЯ. Тетка да не телка. Что же меня из хлева на базар гонишь?

БИСКОТТИ. Тетка. Телка. Хлев. Хлеб. Хазар. Базар. Роется в словаре. I am lost! Я совершенно заблудился.

БАБА ДУСЯ. А у нас в России все заблудшие. Странища огромадная. А где вход, где выход — не поймешь. Если кто по–ошибке приехал к нам, обязательно заблудится. Россия — лес дремучий. Волки, телки да казаки–разбойники.

БИСКОТТИ. Пьян. О, мой рыжий ирландкий сеттер! Где ты?

КЛЮЧНИКОВ. Вот, баба Дуся, мне по телефону звонили. Все готово к сносу. Вещички–то уложила? Скажи одно слово — вещички твои перевезут на новую квартиру. Пока мы пьем–гуляем. Погрузят и перевезут. Вот ключ от комнаты. Показывает ей ключ. А, баба Дуся?

БАБА ДУСЯ. Ты обожди, Иван. Как с огородишком–то быть?

КЛЮЧНИКОВ. Я тебе грядку в Токсово выделю. Расти свою картошку–моркошку на здоровье!

ПЁТР. Громко. Иван Васильевич родственник нам. Не обманет. Тихо — одной бабе Дусе. Я ему в подарок волка на шапку приволок.

БАБА ДУСЯ. Мои–то пожитки что! Стол, кровать да стул трехногий. Ну и одежонка кое–какая. А вот в темном коридоришке сундук стоит. Остался от Вольтских.

БИСКОТТИ. Сундук остался от Вольтских. Очень интересно! "Остров сокровищ" Стивенсона!

ДРАЛИНСКАЯ. Наверняка,старье, молью траченое.

БИСКОТТИ. Не обращая внимания на Дралинскую, спрашивает бабу Дусю. Вы, мадам, упомянули Вольтских?

БАБА ДУСЯ. Ну да, Фридка Вольтская — моя соседка по коммуналке. Ее сын Володька в Америку уехал. Непутевый был парень. С Валькой глухонемой все водку на чердаке пил.

БИСКОТТИ. Скандал! Русский скандал. Классика! Достоевский! Сологуб! Ерофеев!

БАБА ДУСЯ. А хвалился, Иван, что грядку выделишь. На даче в Токсово. Под мою картошку–моркошку землицу отрезать обещал. Сам, как зверь лютый.

БАБА ДУСЯ. Голову ты скорее отрежешь, как в песне про Ваньку–Ключника.

ПЁТР. Кабы знал, голову волку отрезал. А шкуру — после бы ободрал.

БИСКОТТИ. Голова любовника–волка! Это же либретто из Вольтского!

ВИКТОРИЯ. У него все так: сказка, реальность, мистика.

БИСКОТТИ. У русских мистика всегда живет на чердак. Бабе Дусе. Мадам, вы рассказывали про Вольтский и женщина на чердак.

БАБА ДУСЯ. Чердак. Чудак. Да какая там женщина! Одно название.

БАБА ДУСЯ. Пили, пили они на чердаке. Валька в подоле и принесла. А когда Володька в Америку укатил, Валька на чердаке удавилась.

КЛЮЧНИКОВ. Да не вам, мамаша. Хотя и вам бы помолчать не худо!

БИСКОТТИ. Достоевщина, фольклор и скандал. Фантастика!

БИСКОТТИ. Меняет кассету магнитофона. Очен интересно! Вы говорите, старый сундук, мадам?

БАБА ДУСЯ. Ну да. В темном коридоришке. Там Фридка письма от Володьки хранила.

ВЛАД. Отец, как же на слом, когда в сундуке письма Вольтского?

КЛЮЧНИКОВ. В трубку. Без меня не начинайте. Слышите, я позвоню и приеду! Владу. Ты еще со своими вопросами!

КЛЮЧНИКОВ. Сносить старые дома, строить новые — это мои дела. Я в ваши балеты, стихи, тренажеры, горжетки, сундуки, письма и прочие интеллигентские штучки свой простонародный нос не сую. Потому как — не понимаю. И вы не лезьте в мой бизнес! Бьет кулаком по столу. Со звоном падают на пол тарелки, фужеры, вилки. В гневе уходит в глубь квартиры.

БИСКОТТИ. Натуральный русский скандал! Невероятное везение! Очень интересно! Но при чем тут строительный бизнес и старый сундук? Какая связь с Вольтски? Я абсолютно заблудился. I am lost. Как в лесу. Оборотень в ванная. Мне надо в ванная. Возвращается Ключников. Ваня бил в ванна. Бискотти покачиваясь, уходит.

ВЛАД. Наконец–то мы здесь — одни родственники.

БАБА ДУСЯ. Охотнику. Петька, глянь, и нас признали!

ДРАЛИНСКАЯ. Показывает на Петра и бабу Дусю. Извините–подвиньтесь! Родственнички!

КЛЮЧНИКОВ. Мамаша, вы для них тоже не сестра родная!

ВИКТОРИЯ. Иван, оставь маму в покое! Лучше объясни сыну, что происходит.

КЛЮЧНИКОВ. Мне с бабой Дусей надо вопрос решать.

ПЁТР. Может мы на лестнице обождем, пока вы поговорите.

КЛЮЧНИКОВ. Зачем на лестнице? Сидите здесь, раз пришли.

ДРАЛИНСКАЯ. Возмутительно! Не умеет себя вести в приличном доме.

БАБА ДУСЯ. Давно ли ты сама, Маргарита, из нашего неприличия уехала?!

КЛЮЧНИКОВ. Ладно, ладно, женщины, угомонитесь. Я, сын, тебе поясню. Все эти истории времен татарского нашествия к нынешнему делу отношения не имеют. Да, Вольтский жил когда–то в нашем старом доме. Со своей матерью. Отец у него был военным корреспондентом. Погиб в сорок третьем году. Жили Вольтские, как все. Как весь советский народ. Как я. Как баба Дуся. Как моя несчастная сестра Валентина. Правда, родители твоей мамы жили получше. Были аристократами в нашем доме. Но все равно, мы росли вместе: Виктория, Владимир и я–Иван. Ванька Ключников. Дружили. Ссорились. Влюблялись. Расставались. Сходились. Как в тысячах таких домов по всему Питеру, по всей России. Потом... Кто умер. Кого пришили. Кто за уголовщину или за политику в тюрьмах побывал. Кто эмигрировал. Кое–кто в люди выбился здесь, в Питере, у себя на родине, в России. Все это история, сын. И никакого она отношения не имеет к текущей жизни.

ВЛАД. А наш старый дом, который ты разрушишь сегодня, отец, — что это?

КЛЮЧНИКОВ. Дом тоже станет историей, на обломках которой вырастет другой дом, с новыми жильцами, с их будущими историями.

ВЛАД. Что же не история, а реальная жизнь, отец?

КЛЮЧНИКОВ. Наша семья: ты, твоя мать, я. Мое дело. Я дома строю. Чтобы строить новое, надо старое ломать. Знаешь, сын, даже кладбища старые бульдозерами выравнивают, чтобы начинать новые захоронения. А иначе — весь лик земли кладбищем станет.

ПЕТР. Верно говоришь, Иван Васильевич. У нас в деревне старое кладбище заровняли да яблони посадили. Не оборвать под осень.

ВЛАД. Отец, по-твоему, ничего святого нет? Можно память уничтожать. Можно памятники разрушать. Можно от народа лес воровать, нефть выкачивать, золото в швейцарские банки переправлять. Такова, отец, твоя философия истории?

КЛЮЧНИКОВ. Дурак ты, Владик. В Университет ходишь, а дурак.

КЛЮЧНИКОВ. Ты не нукай, не запряг. Вернее, запряг, да не ты. Жизнь запрягла. Не я, так другой вместо меня впряжется. Положим, откажусь я от старого дома. Сентименты распущу. Другой перекупит тут же. Разрушит. И следов не останется. А жильцов по миру пустит.

ВИКТОРИЯ. Зачем же уступать другому. Не уступать и не сносить дом.

КЛЮЧНИКОВ. Под стеклянный колпак поставить?

КЛЮЧНИКОВ. Как же я обернусь с деньгами, милая ты моя женушка? На что я вас всех кормить буду, квартиру и дачу содержать. Чем Дику и Кате платить прикажешь? На что бензин для мерседеса покупать, если я оборота не сделаю? Звонит по телефону. Да, приеду. В четвёртой квартире. В закутке. Должен быть сундук. Сундук, говорю. Не ты — сундук. А сундук — мебель. Стоит в закутке, в четвёртой квартире. Переверните всё, а сундук найдите!

Прихожая. Влад поджидает Катю. Она возвращается после свидания с Диком в машине. На ходу приводит себя в порядок.

ВЛАД. Как тебе не стыдно, Катя! Я всё видел: ты в отцовском мерседесе с Диком развлекалась. Правда, развлекалась — слишком мягко сказано.

ВЛАД. Артистка! Ты лежала на заднем сидении. Ногами в потолок. А Дик на тебя навалился.

КАТЯ. Навалился? Ах, ты глупенький мальчик! Придвигается к Владу.

КАТЯ. Глупенький ревнивый студент. Мне плохо стало. Я волка дохлого в машине увидела, и мне плохо стало. Судороги в ногах. Сознание потеряла. Дик мне первую помощь оказывал.

ВЛАД. Хороша первая помощь! Да вы целовались. Он на тебе был, и вы взасос...

КАТЯ. Ну да! Рот в рот. Знаешь, когда человек утонул — рот в рот дышать надо.

КАТЯ. Да это тоже самое, когда без сознания. Рот — в рот. Я на почту побежала. Ты же помнишь, что на почту. Ты ещё Маргарите Исааковне сказал, что на почту.

КАТЯ. А я всерьез. На почту. Дик и говорит, давай подвезу на почту. А в мерседесе — волк. Мне плохо стало. Дик и начал — рот в рот. Слышно, как кто–то открывает дверь в квартиру. Это Дик. Вовсе не хочу его видеть. Пойдём в столовую, Влад. Катя и Влад уходят.

В прихожей появляется Дик с мешком, из которого торчит голова волка.

ДИК. Волка подложу в ванну к этому американцу. Вот потеха будет! Протаскивает мешок внутрь квартиры. Возвращается в прихожую. Уходит из квартиры Ключниковых.

Столовая. Застолье продолжается. Время от времени кто–нибудь уходит. Потом возвращается. Всё это ритмически напоминает джаз–оркестр, когда инструменты попеременно солируют и уступают место друг другу. Только что Виктория и Бискотти вернулись из глубины квартиры.

БИСКОТТИ. Вольтский сочинил либретто на основе народной песни и своего рассказа.

ВИКТОРИЯ. Действительно, сцена в ванной, где ревнивый муж убивает молодого любовника — прямо из рассказа. Давайте начинать. Просто прикинем, как это будет выглядеть. Распишем мизансцены. Влад, ты будешь — князь. Прогоним либретто. Ты князь. Решено!

ВЛАД. Мама, что ты говоришь! Я совершенно к танцу неспособен. На студенческих вечерах стенки подпираю. А тут — князя танцевать.

ВИКТОРИЯ. Ты слушай музыку. Я поставлю запись народной музыки. И ещё делай так, как баба Дуся будет напевать. И двигайся, двигайся, как дышишь!

БИСКОТТИ. Кто будет любовника изображать? Ключникову. Ви, Иван?

КЛЮЧНИКОВ. Надо кого–то помоложе. Дика, к примеру.

КЛЮЧНИКОВ. Звонит. Дик, ты что заснул там? Поднимись в квартиру!

КЛЮЧНИКОВ. Будешь танцевать под музыку. А я возьму мерседес. Мигом сгоняю. Посмотрю, что там с домом делается. Звонит. Нашли сундук? Порядок. Приеду и разберусь. Уходит.

БИСКОТТИ. Смотрит на Дика с восторгом. Вполголоса. Какая масть огненная! О, рыжий ирландский сеттер! Я сейчас сгорю! Лучше приглушить освещение. Выключает свет, оставляя настенные бра.

ВИКТОРИЯ. Критически оценивает себя, Влада и Дика. Ну, пожалуй вы правы. Закончим прогон, а там видно будет.

БИСКОТТИ. Кто будет изображать дворовая девушка?

КАТЯ. Вечная роль! То в кардебалете, то на третьих ролях!

БИСКОТТИ. Либретто написано рукой гения. Самая малая роль — жемчужина. По тексту гения можно судьбу загадывать. Катя, закройте глаза и на любую строчку из рассказа Вольтского укажите. Даёт Кате книгу.

КАТЯ. Закрывает глаза. Открывает книгу. Водит пальцем по тексту. Вот, например.

КАТЯ. Открывает глаза. Читает. Ужин подходит к концу. Вино выпито. Молоденькая официантка приносит на подносе кофейник и пирожные.

ДРАЛИНСКАЯ. Входит в столовую с блюдом пирожных и кофейником. Вот свежие пирожные. Из кафе «Север» привезли.

БИСКОТТИ. Нельзя часто испытывать судьбу. Но попробуйте. Даёт книгу Дику.

ДИК. Закрывает глаза. Несколько раз перебрасывает страницы, как будто тасует колоду карт. Тычет пальцем в какое–то место текста. Здесь!

ДИК. Открывает глаза. Читает. Сколько ни таился Ванька–Ключник, сколько ни заметал следы, его преступная связь с княгиней открылась. Горничная донесла князю.

ДРАЛИНСКАЯ. Так он и поверил девке дворовой!

ВИКТОРИЯ. Постойте! О чём вы спорите? Это же либретто! Искусство! Значит, ситуация тоже искусственная. Сделаем так. Вы, Лео, медленно читайте либретто. Баба Дуся будет нараспев произносить слова народной песни о Ваньке–Ключнике. По эпизодам. Можно повторять варианты песен. Начали!

БИСКОТТИ. Действие происходит в Петербурге на Морской улице. Первое десятилетие ХХ века. Городская квартира князя Волконского. Электричество. Телефон. Князь Волконский отправляется с дипломатической миссией в Англию. Он целует на прощанье княгиню. Строго–настрого приказывает дворецкому присматривать за домом. За связку ключей на поясе слуги зовут дворецкого Ванька–Ключник. Среди слуг, провожающих князя, горничная Катерина, тайно влюблённая в Ваньку–Ключника.

ВИКТОРИЯ. Баба Дуся будет говорить нараспев, а мы попробуем двигаться под музыку.

БАБА ДУСЯ. Из одной песни. Говорит нараспев: «На улице Ветровице живёт–поживает Иван Ключничик, молодой нашей княгини полюбовничик.» А вот из другой песни. Говорит нараспев: «Было во городе, было на Митровке, тут жил–поживал тут Волохонский князь. Как у князя Волохонского был Ваня–Клюшничик, молодой его княгини полюбовничик…»

ВИКТОРИЯ. Вообразите: столичная квартира. Князь уезжает с дипломатической миссией. Молодая княгиня. Дворецкий. Классический треугольник.

ВЛАД. А горничная, Ванька–Ключник и княгиня?

ВИКТОРИЯ. Это — теневой треугольник. И все углы связаны танцем. Двигайтесь, двигайтесь! Есть еще один вариант этой мизансцены. Баба Дуся, продолжайте!

БАБА ДУСЯ. Говорот нараспев. «Воздалече, воздалече во чистом поле стояли там хоромы высокие. Во тех ли во хоромах жил–был младой князь со младою своею со княгинею. Улюбился ли у княгиню Ваня–Ключничик...»

ВИКТОРИЯ. Показывает знаками Бискотти, чтобы он продолжал чтение либретто.

БИСКОТТИ. Князь долго отсутствует. Он возглавляет дипломатическую миссию в Лондоне. Княгиня получает от него письма. Бросает их в ящик бюро, почти не читая. Вот и сейчас она, едва просмотрев очередное письмо, привезенное курьером, откладывает его. Роскошная резная кровать в спальне княгини. Горничная Катерина разбирает постель княгини на ночь. Уходит. Появляется дворецкий (Ванька–Ключник). Любовная сцена между княгиней и Ванькой–Ключником. В этой сцене явная наклонность княгини и ее любовника к патологии. Любовник возникает то в облике дворецкого, то уходит и переодевается в шкуру волка. Тема Оборотня.

ВИКТОРИЯ. Вот, кстати, и пригодилась бы голова и шкура волка, которого Петр застрелил.

ПЁТР. Я говорил, давай обдеру!. А мне: гадость, мерзость!

БИСКОТТИ. В тексте гения заключена способность к самовоспроизведению магического, которое становится реальным. Это и есть — магический реализм. Совсем не то, что у вашего популярного прозаика, сочинившего роман «Буденный и Суета».

БАБА ДУСЯ. Что я пирог или пионерский отряд! Горло пересохло.

БАБА ДУСЯ. Слатенького бы. Кагорчика. У нас кагорчик церковным вином называли. Помню, я еще в девках была, а батюшка...

ВИКТОРИЯ. Пожалуй, третий вариант песни ближе всего к идее либретто. Вот еще Дик убежал. Надо пьесу продолжать, а он убежал. Пойду за ним.

Виктория уходит в глубь квартиры. Зрители видят дверь в ванную комнату. У двери стоит Дик в накинутой на него шкуре волка. Голова волка с оскаленной пастью надета, как шапка. Вид Оборотня возбуждает Викторию. Сначала движения Виктории и Дика воспринимаются, как танец. Виктория увлекает в танце Дика в соседнюю с ванной комнатой спальню.

Гостиная. Возвращается Ключников в сопровождении двух молчаливых телохранителей.

КАТЯ. Я не знаю. То есть, я знаю, что они с Петром пошли обдирать шкуру с волка. Для сцены с Оборотнем.

КЛЮЧНИКОВ. Все мы Оборотни! Никаких представлений не нужно!

БАБА ДУСЯ. Говорит нараспев. «Ваня–Ключничик, молодой княгини полюбовничик. Он и год живет, Ваняша, он и два года. Как на третий годочек князь доведался через ту ли девку, девку сенную, через самую подлючку, через последнюю...».

КЛЮЧНИКОВ. Катерина, говорил тебе Дик что–нибудь про письмо Вольтского?

КАТЯ. Испуганно. Я... я не помню точно. Многие мне что–нибудь говорили, в том числе и...

КЛЮЧНИКОВ. Я не о многих спрашиваю, а об одном только Дике. Говорил или нет?

ВЛАД. Как ты смеешь, отец, говорить таким образом с моей невестой!?

ДРАЛИНСКАЯ. Роняет поднос с кофейником. Невеста! Дожили до позора!

ВИКТОРИЯ. Возвращается в гостиную. На ее платье пятна крови, которые она не замечает. Она возбуждена. Иван, ты уже обернулся?. Ну как? Удачно? Продолжайте, баба Дуся!

ВИКТОРИЯ. Оглядывает себя в зеркало. Грим потрясающий! Tам Дик с Петром обдирали волка. Нам шкура нужна для мизансцены с Оборотнем. Я кровью волка перемазалась.

БАБА ДУСЯ. Говорит нараспев. «Закричал князь Волконский громким голосом: — Уж вы слуги мои, слуги верные! Вы подите, приведите Ваню–Ключничка, молодой моей княгини полюбовничка!»

ВИКТОРИЯ. Катя, Влад! Двигайтесь! Двигайтесь!

КЛЮЧНИКОВ. Да остановитесь, наконец! Дальше некуда двигаться. Насчет невесты погоди, не спеши, сынок. Может быть у твоей невесты другие планы насчет замужества. А, Катерина?

КЛЮЧНИКОВ. Ты хвостом не крути, Катерина. Где письмо Вольтского?

БИСКОТТИ. Неопубликованное письмо Вольтского — это же научное открытие. Я хочу поздравить Дика!

ВИКТОРИЯ. Баба Дуся, повторите последние строчки.

БАБА ДУСЯ. Что я вам — патефон! Ну да ладно. Повторяет нараспев. «Закричал князь Волконский громким голосом: — Уж вы слуги мои, слуги верные! Вы подите, приведите Ваню–Ключничка, молодой моей княгини полюбовничка!»

КЛЮЧНИКОВ. Приказывает телохранителям. Приведите Дика!

ДРАЛИНСКАЯ. Начался красно–коричневый террор!

КЛЮЧНИКОВ. (телохранителям). Вам приказано!

Телохранители молча идут внутрь квартиры. Музыка продолжает играть. Катя, Виктория и Влад в странном оцепенении повторяют одну и ту же танцевальную фигуру, которая вовлекает в движение даже Ключникова и Дралинскую. В этом кружении есть нечто от русского провожального хоровода и греческо-еврейской хоры. Баба Дуся повторяет одно и то же, как заезженная пластинка патефона: «Как на третий годочик князь доведался через ту ли девку, девку сенную, через самую подлючку, через последнюю». В конце каждого повтора Катя оказывается в центре хоровода. Наконец, появляются молчаливые телохранители. Они ведут окровавленного Дика с накинутой на плечи волчьей шкурой, с которой капает кровь. За ними следует Петр с окровавленными руками.

БАБА ДУСЯ. Говорит нараспев: «Все ведут, ведут Ваняшу к самому князю. У него шубенка вся изорвана, его буйная головка располомана, а миткалева рубашка вся с кровью помешана...».

ПЁТР. Вот ободрали волка. Дик попросил, а мне что!

ДИК. Виктории Павловне захотелось. Для правдивости.

КЛЮЧНИКОВ. Для правдивости, говоришь? А кто тебе позволил письма из чужого сундука воровать, сукин ты сын?

ДИК. Какие письма? Вы бы поосторожнее выражались, босс. Здесь вам не Большой Дом и не Лубянка! Нынче времена другие.

КЛЮЧНИКОВ. Для кого как! Связать и обыскать подонка!

Телохранители надевают Дику наручники и обыскивают его. Находят письмо. Передают письмо Ключникову.

ДИК. У вас нет элементарных прав так обращаться. Где ордер на обыск?

КЛЮЧНИКОВ. Телохранителям. Покажите ему ордер. Один из телохранителей бьет кулаком по лицу Дика. Другой бьет ему в солнечное сплетение. Течет кровь, смешиваясь с волчьей кровью. Шкура соскальзывает на пол, ложась шерстью к полу, кровью наружу. Дик падает на внутреннюю сторону шкуры.

КЛЮЧНИКОВ. Мало ему. Грязными руками в чужие письма! А ты в роль вошла, княгинюшка.

БИСКОТТИ. Чудно! Великолепно! Потрясающе! Достоевцкий! Сологуб! Распутин!

ДРАЛИНСКАЯ. Я говорила, Виктория, не пара он тебе. Из грязи да в князи!

ВЛАД. Отец, как ты мог? А если это не письмо Вольтского?

КЛЮЧНИКОВ. Владу. Хочешь сам удостовериться? Виктории. Или ты, княгинюшка? Дралинской. Или вы, мамаша? Кате. Или ты, моего сыночка невеста? Бискотти. А может нашему гостю не терпится руку Вольтского подтвердить? Сует письмо под нос Бискотти.

БИСКОТТИ. Всматривается, вертит, чуть не внюхивается. Это, несомнительно, рукописный текст Владимира Вольтского. Ценнейшая находка!

КЛЮЧНИКОВ. Читает письмо. «19 мая... года. Бостон. Дорогая мама! Я всегда тебя огорчал. Огорчу и теперь. Или обрадую. Не знаю, как ты на все это посмотришь. Я узнал из верных источников, что Валя Ключникова, с которой у меня была связь после лагеря, трагически умерла. Незадолго до смерти она родила девочку. Я всего этого не знал. Не подозревал, уезжая в эмиграцию, что несчастная Валя беременна. Ты ведь помнишь, мамочка, что я был зверски избит, многократно избит в лагере уголовниками, и врачи сказали, что у меня никогда не будет детей. Так что эта девочка — дочь Вали Ключниковой — единственный ребенок, который у меня есть. Девочка эта попала в дом малютки, а из него — в детский дом. Кажется, это тот самый детский дом, который как раз напротив нашего дома — на углу проспекта Энгельса и Ланского шоссе. Ты же помнишь этот детский дом в бывшем имении Ланского, на берегу пруда. Я один раз чуть не потонул в этом пруду, а ты, мама, любила повторять, что Пушкин прибежал с Черной речки и спас меня. Мама, прошу тебя, найди эту девочку, ради всего святого. Передаю тебе с моим другом, который привез это письмо, немного денег и кое–какие подарки. Хлопочу о твоем выезде. Как там Вика и все ее семейство? Может быть они знают что–нибудь о моей дочери? Целую крепко. Твой беспутный сын Володька».

Все общество в полном оцепенении смотрит на Ключникова, потом на Дика, потом на Катю. Катя плачет.

ВИКТОРИЯ. Неужели это та самая девочка, которую я нашла в детском доме на Ланском шоссе и привела в Вагановское училище?

КАТЯ. Виктория Павловна, миленькая, я всегда чувствовала... (Плачет).

ВЛАД. Катя, это, конечно, ты. И это значит, что ты — моя двоюродная сестра. Но ведь по закону, по какому угодно закону, мы можем все равно пожениться и завести детей. Это же не кровосмесительство. Что ты думаешь, Катя?

КАТЯ. Я не знаю. Я ничего не понимаю. Отпустите Дика. Если бы не он, мы бы ничего не знали о письме. Они тебя отпустят, Дик. Вот увидишь.

ДИК. А пошла ты! Пошли вы все к такой–то матери со своими письмами, балетами, секретами и прочей дрянью. Видеть всех вас не могу. Была мечта уехать — и ту отняли!

БАБА ДУСЯ. Говорит нараспев: «Закричал ли князь Волконский громким голосом: — Уж вы слуги мои верные! Вы берите лопаты железные! Уж вы ройте–ка, копайте ямы все глубокие! Становите–ка столбы все дубовые! Перекладины кладите все кленовые! Уж вы вешайте рели все шелковые! Уж вы вешайте Ваняшку, вора–клюшничка!»

КЛЮЧНИКОВ. Да замолчи ты, старая! Чушь несусветную несешь! Телохранителям. Разберитесь с вором!

Телохранители закатывают Дика в волчьр шкуру и выносят из квартиры. За ними тащится охотник Петр с мешком, из которого торчит труп ободранного волка.

БИСКОТТИ. О, мой рыжий ирландский сеттер! О, несчастная мечта моя!

ПЁТР. Куда теперь с этим волком ободранным? Подходит к дверям квартиры, чтобы уйти.

БАБА ДУСЯ. Подожди, Петр. Я последний запев скажу и пойдем: «Как повесили Ваняшу, удавить хотят. Все висит Ваняша, висит, все мотается. Молодой ли Ваняша удовляется». Уходит вместе с охотником Петром, который уносит мешок с волком.

ВЛАД. Катя, я говорил тебе, что ты похожа на Вольтского. Помнишь?

КЛЮЧНИКОВ. Так ты, Викуша, советуешь, фигурально выражаясь, дом под стеклянный колпак поставить?

ВИКТОРИЯ. Ну, да, Иван. Оставить как дом–музей. Подарить городу.

КЛЮЧНИКОВ. Мудро! Налоговой инспекции моргальники заткну!

ВЛАД. Возвращается с книгой. Посмотрите на портрет Вольтского. Это же вылитая Катя!

ВИКТОРИЯ. Ты прав, Владик. Как это я не замечала? Или интуитивно тянулась к Кате, не осознавая, почему?

БИСКОТТИ. Это известный феномен. Эффект доминанты. Вы думали о Вольтски, но ни о ком другой.

ВАДИК. А я — одновременно — о Вольтском и Кате.

КАТЯ. Потому что ты всегда любил меня, Владик. Верно ведь? Любил и теперь любишь?

КЛЮЧНИКОВ. Мы все тебя любим, Катя. Ты для нас, как родная.

ВИКТОРИЯ. Катюша, правильнее, если ты будешь танцевать в заглавной партии. Все–таки либретто написано твоим отцом.

ДРАЛИНСКАЯ. Или я сошла с ума или свет перевернулся?

БИСКОТТИ. Никто ниоткуда не сошел. Каждый установился на свой нога. От лица совета попечителей авторских прав и литературного наследства писатель Владимир Вольтский имею честь назвать госпожа Катя ....

ВСЕ. Вольтская... Вольтская... Екатерина Вольтская...

БИСКОТТИ. Имею честь и удовольствие назвать госпожа Екатерина Вольтский полноправной наследницей свой отец писатель Владимир Вольтский. Остались только некоторые формальности для введения в наследственные права.

ДРАЛИНСКАЯ. Ле хаим! Это значит: на счастье по–еврейски. А что такого? Она же дочка американского писателя Владимира Соломоновича Вольтского. В Америке не надо утаивать еврейское происхождение.

ВИКТОРИЯ. Катюша, до свадьбы живите с Владиком у нас. У него комната просторная.

КАТЯ. Обращается к Бискотти. А как долго будут оформлять наследство, профессор?

БИСКОТТИ. Если председателем совета попечителей останется прежнее лицо, а именно — я, это займет сущие пустяки. Месяц–полтора не более.

КАТЯ. И тогда — я смогу делать все, что угодно? Ехать, куда угодно? Жить, где угодно?

БИСКОТТИ. Рукописное наследство писатель Вольтский оценивается в несколько миллионов долларов. На его банковском счете за прежние издания и Нобелевскую премию скопилось полтора миллиона долларов.

КАТЯ. Ну да, конечно, мы ведь к тому времени поженимся.

КЛЮЧНИКОВ. Да никакие не собаки! Это подоходные налоги — таксы. Хотя хуже собак эти таксы кусаются! В Америке процентов тридцать доходов эти таксы съедают.

КАТЯ. Миллион останется. Миллиона вполне хватит в Париж съездить!

ВИКТОРИЯ. Мы повезем наш балет в Париж. Это будет сенсация русского сезона в Париже. Либретто Владимира Вольтского. В заглавной партии — Катя Вольтская.

ДРАЛИНСКАЯ. Балетмейстер Виктория Ключникова!

ВИКТОРИЯ. Музыка...Слонимского? Финко? Губайдулиной?

КАТЯ. Надо выбрать самый модерн, Виктория Павловна.

БИСКОТТИ. Нужен солидный литературнрй комментарий к балету.

ВЛАД. Это само собой, профессор. Мне как будущему директору дома–музея Вольтского...

БИСКОТТИ. Мы вместе подготовим брошюру к парижской премьере балета. О.К.?

КЛЮЧНИКОВ. Кстати о музее. Мне пришла в голову новая идея. Вместо стеклянного колпака, наш старый дом, дом, где родился Вольтский, надо перестроить так, чтобы он оставался внутри строящегося многоквартирного дома. Как бриллиант в оправе! Направляется вглубь квартиры.

ВИКТОРИЯ. Ты, Катюша, не возражаешь, если мы приурочим свадьбу к открытию дома–музея твоего отца и новой гостиницы?

ВЛАД. Дом–музей твоего отца и гостиница моего отца. Символично, а Катя?!

КЛЮЧНИКОВ. Возвращается. Чтобы не тянуть, я тут кое–какие документы подготовил. Дает бумаги Кате. Ты Екатерина как наследница Вольтского поставь свою подпись.

КАТЯ. Где? Я в этом ничего не понимаю. Подписывает. Вам лучше знать, Иван Васильевич.

КЛЮЧНИКОВ. Вот и отлично! Наследство Вольтского в российское строительство вложено. И вы, профессор как председатель фонда Вольтского подмахните, пожалуйста. Подает бумаги Бискотти.

КЛЮЧНИКОВ. Председатели приходят и уходят, а фонды остаются!

ВЛАД. Как всегда, не знаю, что делать: восхищаться или орать: ка–ра–уллл!. Я понимаю, отец, что ты опять — хозяин положения, что литературное наследство Вольтского вольется в твой капитал. Но я понимаю и другое: если не вложить хотя бы малую часть этих денег в музей, память о Вольтском потеряет свою реальную вещестсвенную основу. Люди, конечно, будут читать его книги, называть его последним русским классиком двадцатого века. Но он будет так же далек от русских, как Гомер, Сервантес, Джойс или Пруст. И даже Набоков до недавнего времени. Как выглядели эти писатели? Где родились? В каком окружении жили? Кто с ними дружил и кто их преследовал? В кого они влюблялись и к кому ревновали? Так что закроем глаза на то, каким образом будет построен музей Вольтского? На какие деньги? С благими или темными намерениями? Останемся один на один с самим фактом: в России, в Петербурге, в Лесном, напротив имения Ланского, в доме, где родился, вырос и сформировался писатель Владимир Вольтский — откроется его литературный музей.

ДРАЛИНСКАЯ. И ты, Владик, внук Маргариты Исааковны Дралинской, будешь его директором!

ВЛАД. Не в этом дело. Хотя и в этом, тоже. Отныне общество фанатов Вольтского будет поддерживаться музеем. Моим друзьям не надо будет ютиться в грязном подвале. У них будут светлые комнаты дла занятий. А самые талантливые из них станут научными сотрудниками музея. Мы будем присуждать специальную премию имени Вольтского...

КАТЯ. Владик, извини, ты мне поможешь перевезти вещи? Я с девочками из кардебалета снимаю квартиру на Лиговке. Но раз мы с тобой решили пожениться... Зачем деньги зря тратить. Я съеду оттуда прямо сегодня.

КАТЯ. Я понимаю. У меня самой голова идет кругом.

ВЛАД. Ключникову. Отец, мне нужна машина поехать с Катей за ее вещами.

КЛЮЧНИКОВ. Звонит. Дик! Дик! Ах да, я же его... Вот тебе ключи от мерседеса, Влад.

Супруги Ключниковы, Дралинская и Бискотти переходят в прихожую, чтобы проводить Влада и Катю. Звонок в дверь. Катя открывает.

ПОЧТАЛЬОН. Заказное письмо из–за рубежа. Положено лично вручить господину Ключникову, Ивану Васильевичу.

КЛЮЧНИКОВ. Расписывается. Дает почтальону на чай. Вот за услуги!

ПОЧТАЛЬОН. Благодарствуйте. Сразу очевидно, что вы — самостоятельный господин. Знаете, что заказное письмо — дело серьезное. К тому же из Соединенных Штатов Америки.. Могло и не дойти.

ПОЧТАЛЬОН. Кому заказное, а кому — никакое. Знаете, если внутри что–то хрустит. Доллар иногда в письма вкладывают. А потом удивляются, что не доходит. Хоть и заказное. В этом письме тоже что–то похрустывало. Я проверял. Доллар по–другому похрустывает.

КЛЮЧНИКОВ. Честный ты человек. Спасибо. Открывает письмо. Письмо и фотография молодой особы! Почтальону. Возьми это за честность, уважаемый.

КЛЮЧНИКОВ. Вдогонку почтальону. Небалованный человек.

КЛЮЧНИКОВ. Читает письмо. Дорогой Иван Васильевич! Не удивляйтесь. Вам пишет ваша родная племянница. Меня зовут Марина. Покойный отец с большим трудом разыскал меня. Но пока шло оформление документов на въезд, прошел почти год. К тому времени, когда я приехала, он умер. Я живу в Бостоне. Учусь в аспирантуре по биологии. Самое же главное, что я, как написал мне покойный отец, дочь Вашей родной сестры Вали. К сожалению. я никогда не видела мою маму. Она умерла давным давно. Я собираюсь приехать в Петербург, чтобы познакомиться с вами и Вашей семьей. И увидеть дом, где жила моя мама. Ваша племянница, Марина. P.S. Я прилетаю 28 января.

Гробовое молчание. Все рассматривают фотографию, передают ее друг другу. Фотография у Ключникова. Пауза затягивается настолько и молчание столь глубоко, что слышен из гостиной голос диктора программы «Время».

ДИКТОР. Прошло три года со дня смерти выдающегося русско–американского писателя, лауреата Нобелевской премии Владимира Вольтского. Он родился на Выборгской стороне Ленинграда (ныне Санкт–Петербурга). В ЮНЕСКО обсуждается вопрос об организации Дома Музея на родине писателя.

КЛЮЧНИКОВ. Программа «Время». Письмо из Америки. Фотография. С моей сеструхой — одно лицо. Вылитая Валька! Какое сегодня число?

КЛЮЧНИКОВ. Вы что — оглохли, что ли? Или онемели? Валька, сеструха моя, была и глухой и немой. А вы-то тут причем? Какое сегодня число, я вас спрашиваю?

ДРАЛИНСКАЯ. Лучше бы совсем не приходило! Кто их звал? Эту Марину? Этого почтальона, кто звал? И это несчастное письмо? Я вас спрашиваю, кому они понадобились?

КАТЯ. Влад, что нам торопиться? Мы завтра успеем съездить за моими вещами...

КАТЯ. Что же это, Виктория Павловна, миленькая? Что же мне делать теперь?

ВИКТОРИЯ. Танцевать княгиню в балете «Ванька–Ключник».

ВИКТОРИЯ. Так и понимать: ты — Катя, солистка балета, дочь писателр Вольтского, невеста нашего Владика. Или — всю жизнь танцевать в кордебалете!

ДРАЛИНСКАЯ. Что произошло? Где пожар? Кто умер? Кто родился?

ДРАЛИНСКАЯ. Тоже мне испугалась письма какой–то самозванки! Какой–то самозванки Марины Мнишек из оперы “Борис Годунов”! Пусть только сунется сюда!

БИСКОТТИ. Полная возможност такой поворот. Сюжет выходил из–под контрол автора. Автор не управляется сюжетом.

ВЛАД. Кажется, все идет к абсурдизму. Во всяком случае, в нашей семье. И ничего не исправишь. Я имею в виду сюжет жизни.

КЛЮЧНИКОВ. Сын, подожди! Не впадай в истерику! Ну, пришло письмо. Ну, осложнение. Неприятное, прямо скажем. Осложнение. Поверь, мы разберемся. У меня есть люди, профессионалы, которые умеют разбираться. Найдутся доказательства, кто настоящая дочь Вольтского, а кто самозванка.

ВЛАД. Да ведь Вольтский — умер! Кто же подтвердит без него?

БИСКОТТИ. Мы будем реконструировать сюжет в соответствии стиль и философий автор.

КЛЮЧНИКОВ. Верно, профессор! Схватил нашу тактику!

ВИКТОРИЯ. Спектакль — больше, чем сюжет. Мы все вместе авторы нынешнего спектакля. Что ты думаешь, Катя?

КАТЯ. Я... я не знаю. Эти письма: первое — от моего отца и второе — из Бостона от ... некоей Марины...

БИСКОТТИ. Эта Марина, похожая на вашу сестру?

ВИКТОРИЯ. Ивану показалось, что порожая! Просто показалось поначалу. Устал, возбудился. Не мальчик уже. Таких лиц, как у этой девицы — тысячи на Руси. Курносенькая, скуластенькая, круглолицая. В каждом трамвае или автобусе — пяток таких Марин. И все похожи на бедную Валю. Верно, Иван?

КЛЮЧНИКОВ. Ты права на сто процентов, Викуша. Устал я. Надо бы выпить–закусить. А, профессор?

ВИКТОРИЯ. Лео, приходите в столовую! Мама и Катюша, позаботятся об ужине. Дралинская и Катя уходят. Остальные готовы перейти в столовую.

БИСКОТТИ. Я вынужден немного исчезат. Я после присоедится к ваша компания. Уходит.

Звонок в дверь. Появляются охотник Петр и баба Дуся. Петр с мешком. Он молча кладет мешок на пол в прихожей. Развязывает мешок. Оттуда вываливается голый череп волка. Баба Дуся под заметным хмельком. Пританцовывает. Пританцовывает и прихлопывает по валенкам.

БАБА ДУСЯ. Валенки, валенки, да неподшиты–стареньки. Чем на горочку ходить, эх, лучше б валенки подшить...

КЛЮЧНИКОВ. Вижу, что вернулись. Зачем только, спрашивается?

ПЁТР. Никак нам с этим волком в поезд не сесть. Проводники ссаживают!

КЛЮЧНИКОВ. Бросили бы мешок где–нибудь — и дело с концом!

ПЁТР. Куда мы только с бабой Дусей не тыкались. То дворник, то милиционер, а то собачники. Прогуливают своих собак, а те звереют от волчьего запаха. Нас с бабой Дусей чуть до смерти не покусали. Замерзли мы в конец. В каком–то шалмане по стакану водки хватили для сугреву, а ночевать–то негде. Разреши нам, Иван Васильевич тут до утра посидеть.

БАБА ДУСЯ. Чем на горочку ходить, лучше с Ваней водку пить! Валенки, валенки да неподшиты стареньки!

ВИКТОРИЯ. Иван, милый, позаботься, чтобы этого мерзкого волка здесь больше не было!

КЛЮЧНИКОВ. Звонит. Дик! Дик! Ах, что это я! Ведь я с ним рассчитался. То есть, я его рассчитал.

Открывается дверь. Входит Дик. В руках у него связка ключей. Лицо Дика в кровоподтеках. Улыбается, как ни в чем ни бывало.

ДИК. Я принес ключи, хозяин. От мерседеса. От хонды ключи. От гаража. От дачи. Вот ключи от вашей квартиры. Вот от...

КЛЮЧНИКОВ. Я разберусь с ключами! Хорошо, что догадался принести! Давай сюда! Хотя, впрочем... До тебя дошло, кретин, что ты натворил?

КЛЮЧНИКОВ. Оставь ключи у себя. Сбрось волка, где угодно. Чтобы духу его больше не было в нашем доме. Вернешься, видно будет.

КАТЯ. Появляется в прихожей. Ужин готов! Видит Дика. Дик, миленький! Ты жив! Бросается к Дику.

ДИК. Для кого как, Екатерина Владимировна. Прошу извинить. Еду на задание. Наклоняется, чтобы поднять мешок. Тяжелый, чорт!

КАТЯ. Да помогите ему! Наклоняется к мешку. Шепчет Дику. Не беспокойся, Дик, миленький! Только получу документы, слиняем отсюда вдвоем, как задумали!

ДИК. Делает вид, что не понимает Катю. Главное, чтобы волк слинял отсюда, Екатерина Владимировна.

КЛЮЧНИКОВ. Говорит Кате. Не надейся, княгинюшка! Или — навеки в дворовых девках останешься! Все бумаги о правах наследования — в моих руках. Все деньги в мое дело вложены. Это, как в шашках. Съесть мы тебя не можем, потому как ты нам нужна! Но и ты вылезти из своего угла не пытайся. Вечный сортир, Катерина Владимировна! Поняла?

ДИК. Я из–за шкуры вернулся, Виктория Павловна. Чтобы вам не напоминала. Обо мне.

ВИКТОРИЯ. Все! Кончено! Ни волка, ни шкуры! Ни...

Дик уходит с мешком за плечами. В прихожую, с подносом, на котором стоят стаканы с коктейлями, выходит Влад.

ВЛАД. Отец, это тебе — водка–мартини. Ты любишь водку–мартини.

КЛЮЧНИКОВ. Спасибо, сын. Ты прав. Сядешь в самолет, скажем, американской авиалинии Дельта или немецкой Люфтганза. Взлетишь — и тебе в мерзавчиках эту водку–мартини приносят, сколько душа пожелает. Хорошо! Пьет. И маслинкой закусываешь. Берет маслину с подноса.

КЛЮЧНИКОВ. Заветная бутылочка застойных времен!

КАТЯ. Советское шампанское! В те времена я жила в детском доме. Потом в общежитии Вагановского училища. Советские сиротские годы! И вот теперь я пью советское шампанское в тот день, когда нашлись мои родители. Хотя бы мертвые, а нашлись. Почему же мне невесело?

ВИКТОРИЯ. Надо уметь перешагивать через плохое. Надо готовить себя к празднику. Театр — это праздник. Ты же артистка, Катя. И мне шампанского!

ВЛАД. Наливает шампанского Виктории. А я выпью немного коньяка. Немного, потому что с непривычки можно опьянеть. Я читал, что коньяк — это напиток мужества. Это армянский коньяк «Арарат». Наливает себе коньяк.

КАТЯ. Отпивает глоток. Ставит шампанское на поднос. У меня такое чувство, словно я села не в свой поезд. Или в свой, но по чужому билету. Это второе письмо.

КЛЮЧНИКОВ. Выпей, Петр, чего–нибудь на дорогу. И ты, баба Дуся. Налей им, Влад, на посошок!

ВЛАД. Сейчас принесу. Уходит. Звонок в дверь. Никто не идет открывать. Звонок повторяется.

Ключников, Катя, Петр, баба Дуся словно бы не слышат ни дверной звонок, ни Викторию. Из глубины квартиры врывается Дралинская. За ней следует Влад с пивом и водкой.

ДРАЛИНСКАЯ. Катя, открой дверь, наконец! Сумасшедший дом!

КАТЯ. Маргарита Исааковна, я вам больше не прислуга!

ДРАЛИНСКАЯ. Ах, да! Извините! И эта — из грязи да в князи!

ВЛАД. Бабушка, как тебе не стыдно! Я открою. Подержите кто–нибудь поднос. Передает поднос бабе Дусе. Петр берет с подноса пиво для себя и водку для бабы Дуси. Выпивает одним махом пиво. Подносит стакан с водкой ко рту бабы Дуси. Она залпом выпивает водку. Влад идет к входной двери. Открывает. Забирает поднос с пустыми стаканами.

Входит девушка, закутанная в шарф. Она в яркой куртке. В одной руке дорожная сумка на колесиках. В другой — букет цветов. Это Марина.

МАРИНА. Здравствуйте! Здесь живет Иван Васильевич Ключников?

КЛЮЧНИКОВ. Говорят, что здесь. Это я — Ключников.

МАРИНА. Дядя Ваня! Меня зовут Марина. Я послала вам письмо из Бостона. Но никто не ответил. Наверно, вы не получили моего письма?

КЛЮЧНИКОВ. Мы получили. Сегодня. Час назад. Письмо опоздало.

МАРИНА. Со мной вечно так случается. Я буквально закутана в кокон опозданий. Я опоздала родиться. Отец к тому времени эмигрировал. Я опоздала узнать маму. Она умерла, когда я была совсем маленькой. Опоздала познакомиться с вами, когда жила здесь. Я опоздала приехать в Америку — отец к тому времени умер. А теперь мое письмо к вам тоже опоздало. Эти цветы я купила на аэродроме. Но они замерзли и завяли. Выходит, я и тут опоздала. Хорошо, что я в конце концов нашла вас, дядя Ваня. Мой дорогой дядя Ваня. Марина хочет обнять Ключникова, но он отстраняется.

ДРАЛИНСКАЯ. Боюсь, девочка, что ты опять опоздала.

ДРАЛИНСКАЯ. Как говорили у нас в Одессе, поезд ушел, пароход уплыл, а лошадь сдохла, моя милая!

МАРИНА. Простите, я не понимаю, что вы имеете в виду.

КЛЮЧНИКОВ. Дело в том, Марина, что если у моей покойной сестры и была дочка, то это Катя. Показывает на Катю.

КАТЯ. Не знаю. Может быть. Я ничего не понимаю.

ВЛАД. Вы раздевайтесь! Хочет помочь Марине, но ему мешает поднос.

МАРИНА. Давайте я подержу. Я отлично с подносами управляюсь. Когда я прилетела в Бостон, и оказалось, что отец умер, мне поначалу совершенно некуда было деваться. Не на что жить. Никого у меня в этом городе не было. Ни друзей, ни родственников. А я хотела остаться в Бостоне. Непременно в том городе, где похоронен мой отец.

ВИКТОРИЯ. Катя, успокойся, пожалуйста. Тихо говорит Кате. Мы ее на чистую воду выведем.

ВЛАД. Вот поднос. Вы снимите куртку. А сумку в угол поставьте.

ВЛАД. Вам спасибо. Берет у Марины куртку и сумку.

КЛЮЧНИКОВ. Да отнесите вы этот дурацкий поднос на кухню. Видишь, стаканы давно пустые.

ВЛАД. Берет поднос у Марины. Хотите, я прису вам кока–колу?

МАРИНА. Если вас не затруднит. Спасибо, что предложили.

ВИКТОРИЯ. Это вам спасибо за цветы. Но извините, мы ужасно заняты. Может быть в другой раз заглянете. Где вы остановились?

МАРИНА. Пока нигде. Не беспокойтесь, пожалуйста. Я приспособлюсь. Найду, где переночевать. Мы — детдомовцы легко приспосабливаемся. К тому же кое–кто из моих друзей живет в Петербурге. Я вам начала рассказывать про Бостон. Я поначалу официанткой устроилась. В баре. Знаете, сколько я там подносов перетаскала? Тысячу, наверно за весь год. Я деньги собирала, чтобы поступить в Гарвард. Там работал мой отец.

ВИКТОРИЯ. Он, конечно, мог читать иногда лекции, но прежде всего это был писатель! Знаменитый писатель. Нигде он не работал!

МАРИНА. Вы меня извините, пожалуйста, но я никак не могу с этим согласиться. Конечно, мой отец писал свои книги и статьи. Но писателем никто бы не решился его назвать.

МАРИНА. Вы не сердитесь, пожалуйста. У каждого могут быть свои взгляды на этот счет. Я имею в виду творчество. Например, когда–то Лысенко считался великим ученым–биологом. А потом оказалось, что он просто напросто выдумщик, сочинитель, писал что–то вроде плохой фантастики. Нет, мой покойный отец был настоящим ученым. Словом, я решила поступить в Гарвард, в аспирантуру, чтобы стать биологом, как мой отец.

КАТЯ. Подожди, подожди, Марина. Как биологом?

МАРИНА. Ну. конечно! Ведь мой покойный отец Александр Матвеевич Кулик...

МАРИНА. Да, Александр Матвеевич Кулик. Он был профессором биологии в Гарварде. А до эмиграции преподавал ботанику в Лесотехнической академии. Рядом с домом, где жила моя мама. Там они и познакомились. В Лесотехническом парке. Они прогуливались по аллеям и разговаривали.

БАБА ДУСЯ. Ну, чудная! Прогуливались и разговаривали! С Валькой — разговаривали!

КАТЯ. Так значит... значит... писатель Владимир Вольтский не был вашим отцом?

МАРИНА. Насколько я разбираюсь в генетике, у рассматриваемой особи женского пола, то есть у меня, не может быть двух отцов, то есть не может быть двух наборов мужских хромосом.

МАРИНА. При удвоении числа однородных хромосом может возникать полиплоидия, сопровождающаяся врожденными уродствами. Таковых у меня не наблюдается. Следовательно, писатель Вольтский ко мне не имеет никакого отношения.

БИСКОТТИ. Появляется в вечернем костюме, с гвоздикой в петличке. Я посетил столовая и обнаружил полное отсутствие признаков вечерний трапеза.

ВИКТОРИЯ. Лео, один вопрос, и мы отправляемся ужинать.

ВИКТОРИЯ. Никому не открывать! Никаким почтальонам! Хватит нам этих писем и визитеров. Сюжет пришел к концу!

ДИК. Ключи у меня, хозяин. Волк слинял. А я вернулся.

КЛЮЧИКОВ. Вижу, что вернулся. Собака всегда к хозяину жмется. Давай ключи и уходи навсегда!

ДРАЛИНСКАЯ. Ну, почудили и хватит. Завтра суббота. Надо зажигать свечи и садиться за стол. Катя, беги за халой в булочную, пока не закрылась.