Михаил Ландбург

Л И С Т О П А Д

Семёну Злотникову

С наступлением весны хозяин небольшого кафе решил выставить несколько столиков на тротуар, и, воздев лицо к небу, торопливыми губами стал просить о помощи и удаче.

Первыми посетителями оказались девушка с печальным лицом и длинноволосый молодой человек с длинными волосами и пронзительно-синими глазами. Девушка пила апельсиновый сок и разглядывала прохожих, а молодой человек пил пиво и разглядывал девушку.

— Нечем заняться? — не выдержав, сказала девушка.

Молодой человек молча пожал плечами и едва заметно улыбнулся.

— Зачем? — не успокаивалась девушка. — Зачем вы разглядываете моё лицо?

— Я его не разглядываю, — ответил молодой человек, — я его слушаю.

— Слушаете лицо?

— Разве вы не знаете, что если лицо разглядывать долго, то, в конце концов, оно заговорит.

Девушка посмотрела на улицу, на окно магазина, на женщину с коляской и вдруг спросила:

— А моё лицо вы разглядывали долго?

— Достаточно долго, чтобы услышать, как вы жалуетесь на тоску.

— Вы услышали?

— Разумеется!

Девушка задумчиво опустила голову.

— А вы…- спросила она. — Кроме разглядывания лиц, вы чем-то ещё занимаетесь?

— Листопадом!

— Чем-чем?

— Я пишу стихи о листопаде.

— Писать стихи о листопаде — ваше основное занятие?

— Любимое!

— Всегда о листопаде?

— Исключительно!

— А когда листопада не бывает?

— Он бывает всегда!

— И зимой?

— Конечно!

— И летом?

— Непременно! Листопад бывает вечно…

— Понятно! — рассмеялась девушка. — Вы — сумасшедший!

Молодой человек радостно кивнул головой.

— Выходит, вы догадались, что я поэт! — сказал он.

Девушка поспешно допила сок и проговорила:

— Мне, пожалуй, пора…

— Уходите? — молодой человек заглянул в свою кружку и забавно надул щёки.

— Так оно в жизни: кто-то уходит, кто-то приходит…Ничто не вечно, кроме, разумеется, листопада, не правда ли?

— Святая правда!

— Сумасшедший!

— А вы — нет! К сожалению…

Уронив подбородком на сведённые руки, девушка прикрыла глаза.

— Я — дура, да? — спросила она.

— Да!

— А может, сумасшедшая?

— Нет! К сожалению…

— Я чувствую себя курицей. Почему я чувствую себя курицей?

— Не знаю.

— Наверно, я — дура…

Молодой человек надул щёки и вдобавок выпучил глаза.

— Вглядитесь в небо…- сказал он.

— Что там? — уныло проговорила девушка.

— Смотрите, — потребовал он, — и вы кое-что услышите!..

— Смотреть долго?

— Долго-долго, если хотите услышать…

— Хочу…О любви…

— Так вот вы о чём?

— Я услышу?

— Об этом — нет!

— Даже если буду смотреть долго-долго?

— Это невидимо… И говорить об этом тоже ни к чему… — молодой человек внезапно поднялся, криво улыбнулся и шагнул в толпу прохожих.

НЕХОРОШИЕ КАМНИ

Ночью девочка вдруг проснулась и, приподняв с подушки голову, тревожно посмотрела в сторону большой кровати. Мама спала.

«Вот и хорошо!» — подумала в эту ночь девочка, потому что в прошлую ночь было плохо.

Дорога к Иерусалимскому шоссе проходила между большим кукурузным полем и домиками поселенцев, и по утрам девочка выбегала на крыльцо, чтобы помахать вслед автобусу, развозящему на работу взрослых. Это был старенький автобус. Старенький и в глубоких вмятинах.

«Сегодня обошлось!» — говорила, возвращаясь, мама.

Иногда не обходилось…

Тогда на автобусе появлялись новые вмятины, и ночью мама не спала.

— Ты чего здесь? — спросил Симха. Когда-то он был почтальоном, а теперь, сильно постарев, взял в привычку бродить по утрам вокруг поселка.

Девочка протянула синее ведёрко, в котором лежали четыре камня.

— Нехорошие они! — сказала девочка. — Если не убрать камни с обочины дороги, то люди из деревни, что на холме, снова закидают ими автобус.

Симха задумчиво покосился на ведёрко и вдруг, подняв голову к небу, принялся шевелить быстрыми губами.

— У тебя шевелятся усы, — проговорила девочка. — Они белые и смешные!

— Белые и смешные! — отозвался Симха.

— А у девочек усов нет! — сообщила девочка.

— Нет!

— А у моего брата есть, только они не белые.

— Ещё будут!.. Твой брат солдат, да?

— Солдат!

— А винтовка у него есть?

— Есть!

— Он тоже боится камней?

— И мой брат боится, и моя мама боится.

— Как же так, если у твоего брата есть винтовка?

— Мой брат говорит, что для страны камни пострашнее, чем винтовки.

— Так говорит твой брат?

— Да!

— Как же так?

— Не знаю, только мой брат думает так.

— А как думаешь ты?

— Я не думаю. Я убираю с обочины дороги камни.

— Убираешь камни?

— Сегодня ночью я придумала, что утром пойду и уберу с обочины дороги камни.

Симха снова поднял голову к небу, только теперь его губы были плотно сжаты.

— Придумала сама? – спросил он.

Девочка не ответила. Она нагнулась, чтобы подобрать камень.

— Тут их много! — сказал Симха.

— Много! — вздохнула девочка.

— Думаешь, в твоём ведёрке они поместятся?

— Нет, думаю, что нет.

— И я думаю, что нет.

В небе пролетел самолёт. Потом ещё два.

— Я за тобой! — вдруг сказал Симха. — Я тоже стану убирать нехорошие камни.

Девочка недоверчиво посмотрела на Симху. Кроме белых усов, у него были синие глаза.

— Врёшь! — сказала девочка. — тебя нет ведёрка…

— Нет! — признался Симха.

— Вот видишь!

Симха отвернулся и посмотрел на холм, над которым виднелась верхушка мечети.

— Ну-ка, погоди! — сказал он, доставая из кармана брюк мобильник.

Симха с кем-то заговорил, а потом, подмигнув девочке синим глазом, улыбнулся.

— Жарко! — выдохнула девочка. — Жарко, правда?

Симха пожал плечами, подумав на миг, что совсем уже постарел, если жары не ощущает, а потом громко сказал:

— Мы за тобой!

Из-за угла деревянной синагоги взметнулось жёлтое облако пыли, и девочка не сразу разглядела телегу, которая под невообразимый грохот колёс выкатилась на дорогу. Вместо лошади, телегу тащили за собой двое мужчин и три мальчика.

— Лейтенант, мы прибыли! — объявил, отдышавшись, мужчина. У него была белая борода и жёлтые зубы.

— Народное, так сказать, ополчение! — засмеялся второй. У него были небритые щёки и полруки.

— Лея, привет! — ребята оказались теми самыми мальчиками, с которыми девочка месяц назад окончила первый класс.

— Надо же! — Лея весело посмотрела на Симху.

— Мы за тобой! — почему-то невесело проговорил он и отвёл глаза.

На телеге дожидалась огромная пустая бочка, в которой когда-то хранили соленья.