Анатолий Постолов

СУПЕРПОЗИЦИЯ

1.

Я подошел к иллюминатору и посмотрел туда, где в тяжелом знойном мареве, покачивая веерами листьев, проплывали пальмы. Иллюминатор, надо сказать, принадлежал не морскому, а вполне сухопутному судёнышку под названием Джереми Бар. Двухэтажное кирпичное здание, на первом этаже которого находилось питейное заведение, общим видом действительно напоминало допотопный кораблик — слегка покосившаяся каминная труба на крыше, ржавая пожарная лестница — подобие трапа и, главное, три круглых окна на первом этаже — чем не посудина для путешествий из настоящего в прошлое... И я, чувствуя себя почти жюльверновским героем, стоял сейчас возле одного из них и глядел на заоконный пейзаж.

Вид, который открывался из иллюминатора, не очень бы порадовал любопытного Паганеля... Мимо проплывала типичная лос-анджелесская улица — метрополис в деревенском макияже: однообразные частные домики, разделенные скудными зелеными палисадниками и, брошенная между ними, как игральная кость, трёхэтажная коробка, на фасаде которой виднелась криво притороченная надпись Villa Sylvia. Итальянские фонемы, увы, никаких ассоциаций с островом Капри не вызывали. Типичное, лет 30 назад построенное здание, подточенное термитами, с маленьким грязным бассейном внутри. Я хорошо знал этот рассохшийся цветок городского гербария.

Уже минут пять я наблюдал за квартирой на втором этаже, окно которой выходило прямёхонько на мой иллюминатор. Окно было открыто, занавеска слегка пошевеливалась, словно хотела дотянуться до цветочного горшка, где мужественно сопротивлялась солнечному удару полуживая бегония.

Я потягивал пиво и время от времени прикладывал ко лбу и к шее кусочки ледяного крошева, спасаясь от зноя. В баре царила духота. Кондиционер не работал. Доисторический фен под потолком, набухший от пыли и человеческих испарений, едва возбуждал воздух и не приносил облегчения. В баре, кроме меня и двух мексиканцев, уже хорошо вмазавших, никого не было, — в такое время дня большинство подобных заведений закрыто, но, поскольку бизнес в Джереми шел туго, хозяин открывал бар в полдень и запирал дверь за последним посетителем далеко за полночь.

Интереснее всего было оказаться в трюме этой посудины после восьми вечера. Завсегдатаи бара вплывали в густую завесу дыма на утлых суденышках разбитых надежд и запутанных связей, в незаправленных футболках, заношенных до дыр джинсах и стоптанных сандалиях. Женщины выглядели, как кукла Барби, по которой проехался тяжелый трак. Причем задним ходом тоже. Мужчины, кроме внешней расхлябанности, несли на себе бремя классовых и семейных битв, долгов и разорительных ставок — их кони умудрялись спотыкаться почти на финише.

Лет 50 назад, когда этот район ещё считался престижным, бар тоже выглядел иначе. Его первый владелец, бывший моряк, оформил интерьер в своем непритязательном вкусе: получилась смесь борделло и корабельной рубки. Три круглых окна придавали этому заведению довольно экзотический вид, однако спустя несколько лет два из них забили толстыми фанерными кругляшами — видимо из соображений безопасности — и только потускневшие латунные обручи, как крабьи клешни, красовались на стене.

Была в баре еще одна забавная деталь: вдоль стен, примерно на уровне одного фута от пола, тянулись перила — как это делалось на старых пассажирских кораблях — своего рода подстраховка на случай сильной качки. Пассажир — потеряй он равновесие и окажись на полу — мог ухватиться за них рукой. В Джереми эти спасательные перила часто играли подсобную роль: те, кто сидели у столиков вдоль стены, могли слегка балансировать на своих стульях, забросив на перила ноги и создавая ощущение легкой корабельной качки. Но иногда, будучи в подпитии, эти же люди теряли баланс, грохались на пол, и тогда воздух сотрясала хриплая ругань в адрес “идиота, который придумал эту херню”.

В углу бара на стене висел штурвал, на котором посетители оставляли свои автографы и признания в любви, а рядом стояло пианино — рассохшийся, с перекошенной крышкой спинет — и над ним на гнилой бечёвке качался гипсовый ангел, вымазанный аляповатой позолотой. К его пухлому пальчику была приторочена короткая нитка и на ней болтался полуспущенный воздушный шарик, похожий на засахаренную грушу.

Нынешний хозяин бара, брюхастый человек по имени Лу, толстогубый, с помятой сигарой в углу рта, носивший короткую шкиперскую бородку, которая, уходя куда-то за уши, неожиданно перетекала в жиденькую косичку на затылке, схваченную резиновым жгутиком, любил вспоминать время, когда бар посещали популярные голливудские актеры и писатели, поскольку недалеко были павильоны киностудии Парамаунт.

Я посмотрел на часы. Шел пятый час пополудни, а она всё не появлялась в поле зрения. Но я знал, что она дома, и я знал её привычный распорядок: войдя в квартиру, она поднимала фрамугу, затем заваривала крепкий кофе, шла в душ, и минут через 15 появлялась у окна, ставила чашку на подоконник и выкуривала сигарету. Мокрые пряди широкими мазками обрамляли её лицо, а глаза с каким-то сосредоточенным равнодушием медленно скользили по соседним строениям, и каждый раз у меня оставалось странное чувство, что эта девушка, даже в такие минуты внешней релаксации, жила в какой-то неудержимой погоне за призрачными химерами своей жизни.

Не я один наблюдал за ней. Большой грязно-белый вэн с надписью по диагонали: ”Долина печали. Венки и букеты для скорбящих” стоял в метрах тридцати от бара. Вэн принадлежал службе Федерального Бюро Расследований. Ребята, сидевшие на прослушке, целыми днями жгли бензин и гоняли кондиционер, но зато получали исправную информацию о квартире и ее обитательнице, поскольку не имели недостатка в жучках и микрокамерах.

Я околачивался в баре уже вторую неделю. Приходил, садился на барный стульчик, лопнувшая кожа на котором была залеплена медицинским пластырем, и, развернувшись вполоборота, время от времени посматривал в сторону иллюминатора, на сердцевину которого и выходило окно квартиры №4, где она жила.

Её звали Сандра. Сандра Спринг. 20-ти лет. Работала она в офисе небольшой дистрибюторской компании в даунтауне. Четыре раза в неделю по вечерам она посещала компьютерные курсы в колледже. В доме этом она жила вдвоем с матерью около двух лет. Полгода назад мать, еще сравнительно молодая женщина, умерла.

Ни одной родственной или просто близкой души не было с ней рядом... Очень нелюдимая, пронизанная горечью потери девушка... Иногда к ней заходила подружка из колледжа, да соседка по лестничной площадке, искавшая, с кем бы на пару выкурить сигарету и поболтать о жизни.

Но с недавнего времени вокруг невзрачной квартиры на втором этаже начался небывалый ажиотаж, верховодило которым Федеральное Бюро Расследований и, по чистой случайности, в этот круговорот оказалось втянуто частное сыскное агентство ”20/20 Private Eye”, куда я за два года до описываемых событий нанялся на работу, чуть не доведя до инфаркта свою маму, когда объявил ей, что бросаю денежную, но на редкость скучную работу стенографиста при частной адвокатской фирме.

2.

Для меня эта история началась полторы недели назад, когда мой босс Сэм Гарнети срочно пожелал увидеть меня, причем время им назначенное явно говорило о чрезвычайном происшествии... Было три часа дня. Улицы города заполонил суховей, дующий из пустыни. Кондиционер в кабинете босса гудел, работая на пределе своих возможностей, едва справляясь с послеполуденной духотой.

Время вызова меня удивило. Гарнети ценил сиесту. С двух до четырёх его редко кто мог побеспокоить. Он дремал у себя в кабинете на диванчике, положив на живот потрепанный номер журнала с детективными комиксами. Он говорил, что Лос-Анджелес просто создан для сиесты, и только пренебрежение к культуре сна и дурацкая привычка работать с утра до вечера не привили американцам эту маленькую гедонистскую радость.

У него в кабинете на стене висела забавная фотография ленивца, облапившего ветку тропического дерева, словно он позировал перед камерой. Под фотографией была цитата из Беккета: “Лень, самая могущественная из всех страстей, и уж точно, нет на свете страсти сильнее, чем страсть ленивца”.

Вызов в кабинет к такому ценителю лени, как Гарнети, в 3 часа пополудни мог означать только нечто экстраординарное.

Гарнети закурил тоненькую, как тростинка, Саратогу, что как-то не подходило его мясистому, крупно слепленному лицу бабника и выпивохи. Мой босс принадлежал к особому типу людей, чей образ жизни можно было бы назвать саморазрушением в мажорном ключе. Этот типаж удачно обрисован в анекдоте, однажды мной услышанном: пациент жалуется доктору на свои болячки, и доктор его спрашивает: “Вы курите?” — Да, — отвечает больной — “Пьете?” — Да. — “Что же вы хотите?” — недоумевает доктор. — “Бабу” — отвечает больной.

Гарнети посмотрел на меня с выражением ожидания в светло- карих, как слабо заваренный чай, глазах, словно не он, а я должен был объяснить ему причину столь неожиданного вызова.

— Понимаешь, Дэнни, — он провел ладонью по поверхности стола и сдул невидимые пылинки. — Года три с половиной назад, еще до того, как ты начал здесь работать, мне позвонил один человек из Бостона. Он сказал, что звонит по рекомендации моего старого приятеля, с которым я много лет назад сотрудничал в местном полицейском управлении. Назвался он мистером Броуди (я сразу понял, что имя он на ходу придумал, но мне к этому не привыкать). Вот какую историю он рассказал: его сестра Кларет Ромни гостила в Ванкувере у своего давнего ухажера и сокурсника по Йейльскому университету. И вот, прогуливаясь по набережной вдоль Стэнли парка, они решили перекусить на веранде какого-то ресторанчика. Неожиданно возле этой дамы появляется девушка лет шестнадцати с букетом цветов и предлагает купить. “Ах, — говорит миссис Ромни, — какие прекрасные цветы!” “Это сэйвильские лилии,” — объясняет девушка и дает даме цветок.

Пока все это происходит, спутник нашей леди протирает свои очки, а поскольку у него близорукость в диоптриях минус девять, то девчушку он видит крайне расплывчато. Между тем, дама берет в руки цветок, нюхает его и, глядя на девушку, говорит: “Какие у тебя, детка, пронзительные глаза. Ты не цыганских кровей?” Девушка не успевает ей ответить, так как в эту секунду лицо миссис Ромни бледнеет, по её телу проносится судорога, она хочет что-то сказать, но выдавливает из себя только имя “Кен”… и падает навзничь. Естественно, паника, вызов скорой, полиции... Девушки, между тем, и след простыл. Когда полиция и медслужба приезжают, выясняется, что спасать миссис Ромни поздно — она умерла. И вот какой чудной расклад: вроде бы несколько человек эту девицу точно видели, но, как говорится, краем глаза. Официантка со спины, какой-то посетитель в профиль и причем издалека, а приятель этой Кларет, по причине своей близорукости, тоже не может дать вразумительного описания.

И тут мистер псевдо-Броуди говорит, что он уверен — его сестру убили, и просит меня начать слежку за Норой Маккензи из Лос-Анджелеса, чтобы проверить ее алиби в этом деле. Тогда я ему объясняю, что я серьезный сыщик, и вести поиск с завязанными глазами, как в детской викторине, не намерен. Он немного поартачился, но согласился открыть карты.

3.

Гарнети сделал паузу, выдвинул ящик стола и достал оттуда коленкоровую папку, больше похожую на юбилейный адрес, чем на досье из агентурного архива.

— Кеннет О’Брайен — так его по-настоящему звали, — с некоторой торжественностью в голосе произнёс Гарнети. — Это имя хорошо известно в бостонском истаблишменте. Старик О’Брайен является номинальным главой крупного семейного клана, чьи предки попали в Бостон в середине 19 века, сбежав от так называемого картофельного голода, который тогда свирепствовал в Ирландии. Нора Маккензи приходилась ему родственницей, она была племянницей его первой жены, с которой он прожил почти 30 лет и которая умерла от белокровия в 1978 году.

Когда Норе исполнилось 27 лет, она объявила о помолвке с неким мистером Генри Спрингом. Он был старше её лет на десять и преподавал в колледже сравнительную лингвистику. Его специализацией были португальский и испанский языки. Звёзд с неба он не хватал, происхождения был незнатного, но отличался независимым характером и неожиданно оказался для семейства О’Брайенов, что называется, незванным гостем.

Дело в том , что мягкий и деликатный на вид Генри Спринг высказывал открыто правые взгляды, а О’Брайены всю жизнь варились в либеральном киселе, поэтому бедный лингвист пришелся им не ко двору. Недовольное семейство восстало против этой помолвки. Нора безоговорочно встала на сторону Генри и через полгода они поженились. Конфликт усугублялся всё больше, но вскоре Генри Спринг получил приглашение из Бразилии на работу по трёхлетнему контракту в одном из университетов Рио-де Жанейро, куда он и отправился с молодой женой. Когда Нора объявила о своем решении уехать из Бостона, Кларет сказала фразу сыгравшую роковую роль во всей этой истории: “Куда бы вы ни уехали и как бы вы ни старались о нас забыть, наступит день, когда вы пожалете об этом решении и попросите нашей помощи”.

Слова Кларет оказались по-своему пророческими и, возможно, даже повернули ход событий в неожиданное и трагическое русло. Ты еще не запутался, Дэнни?

— Ничуть, но у меня начинается аллергия от вашего кондиционера, вы наверное не меняли фильтр с прошлого года, — сказал я, покосившись на его ментоловые сигареты, запах которых вызывал у меня легкую тошноту.

— Справедливое замечание, — неожиданно согласился Гарнети. —Но чтобы не возиться с заменой фильтра, которого у меня все равно нет, давай выйдем, немножко прошвырнемся. Там, правда, такая жара, что дышать мы будем, как рыбы на сковородке, но, даст Бог, доползем до Баскин-Роббинс¹, возьмем по три шарика мороженного и предадимся сладкому и липкому разврату...

 — А пока взгляни на это, — сказал он, протягивая мне открытку с изображением золотисто-пурпурного цветка, стебель которого оплетала атласная лента, и на ней мелким курсивом читались слова: Memento mori... На обратной стороне открытки не очень аккуратным, размашистым почерком было написано:

Кларет, в День твоего рождения я дарю тебе лилию моей меланхолии...

И ниже шли строчки стихотворения:

Она дружна с красою преходящей,
С весельем, чьи уста всегда твердят
Свое прощай, и с радостью скорбящей,
Чей нектар должен обратиться в яд...²

Подписи не было.

— Что все это значит? — спросил я.

— Открытку мне переслал Кеннет О’Брайен, — ответил Гарнети, запирая дверь своего офиса. — Он считал, что она — прямое доказательство участия Норы Маккензи в убийстве Кларет. Дело в том, что Кларет получила открытку за пару недель до своей смерти и показала ее Кеннету. Он посмотрел на открытку и сразу понял, что её послала Нора.

— Как он это определил, по почерку?

Гарнети не успел ответить. Я толкнул дверь парадного и на нас дохнуло так, словно открылась печная заслонка. Мы сразу перешли на теневую сторону улицы.

— Так, на чём я остановился? — спросил Гарнети.

— На открытке. Она была без подписи. Как Кеннет О’Брайен догадался, что её послала Нора?

— По стихам. Их автор Джон Китс. Был такой поэт, — добавил Гарнети.

— Знаю, — с усмешкой ответил я.

— Разве вы учили в России английских поэтов? — удивился мой босс.

— В России очень почитают английских поэтов, особенно Шекспира. Он входит в первую десятку и мог бы даже конкурировать с многими русскими поэтами. Пушкин, конечно, более популярен...Сейчас вы спросите меня, кто такой Пушкин...

— Это имя мне определенно знакомо... — Гарнети поморщил лоб... — Пушькен — это муж царевны Анны. .. Анны Карыниной.

— Вы почти угадали, он был ее любовником. А вообще вы должны его знать, —добавил я. — Он автор знаменитого детектива Пиковая Дама.

— Точно, — Гарнети хлопнул себя по лбу. — Теперь вспомнил... Так вот, Нора со школьных лет любила Китса и знала многие его стихи наизусть. Когда О’Брайен переслал мне эту открытку, он в сопроводительном письме вместо постскриптума дописал: почитайте стихи Китса: Ламию, Оду меланхолии...и прочее в этом роде, и тогда вы лучше поймете, кто такая Нора Маккензи.

— И вы стали читать Китса?

— Пробовал. Чудовищное нагромождение греческих имен и всякой мифологической дребедени. Я заснул на второй странице. Но если тебе очень хочется, сходи в библиотеку и почитай. Будешь цитировать своим кралям.

— А почему Кларет перед смертью произнесла имя “Кен”?

— Это имя брата, они были очень близки и, как он сам мне сказал, открытка от Норы его сильно встревожила. Он несколько раз советовал Кларет проявлять разумную осторожность.

— Совет звучит довольно абстрактно.

— Разумеется... Это, по сути, призыв прислушаться к внутреннему голосу, на что многие люди реагируют без должного внимания, а между тем, у старика были основания волноваться, поскольку он следил за жизнью Норы и знал, как впрочем и Кларет, о многом из того, что с ней произошло в Бразилии.

— А что с ней произошло в Бразилии?

— Это уже другая история, которую ты услышишь после того, как я прикоснусь к этим прохладным ванильно-шоколадным грудкам, — промурлыкал мой босс.

И нас поглотило ярко освещенное нутро Баскин-Роббинс.

4.

Бразильская планида семьи Спринг и впрямь оказалась трагичной. Хотя первые годы все складывалось благополучно. Генри Спринг оказался на своем месте, он занимался наукой, которую любил, много ездил по всей Южной Америке, собирая литературный и песенный фольклор, и по истечении срока контракта ему предложили остаться в университете еще на пять лет.

Спринги жили в хорошей квартире, в двух кварталах от набережной Копакабаны, и через год после приезда Нора родила двойню, девочек —близняшек. Их назвали Алекса и Сандра.

На протяжении всех этих лет связь между Норой и Кеннетом О’Брайеном держалась, как говорится, на минимальной вежливости коротких посланий. Она иногда звонила ему и присылала поздравительные открытки на праздники. С остальными членами семьи Нора не поддерживала никаких отношений. Через три года после приезда Спринги поменяли адрес, они стали жить в пригороде Рио-де-Жанейро Новая Игуаза.

Однажды, это было в начале 1986 года, Нора неожиданно появилась в Бостоне. Накануне она позвонила Кеннету и попросила, чтобы он её принял по неотложному делу. Когда Нора пришла, у Кеннета в офисе сидела Кларет. Черная кошка между этими двумя женщинами пробежала еще давно и, если покопаться в истории человеческих отношений, то нетрудно убедиться: зернышко ненависти зреет не оттого, что оно более живуче и выносливей других чувств, а потому, что ему создаются все условия, чтобы оно доминировало в пёстрой теплице социума.

Нора пришла к Кеннету с весьма деликатной просьбой. Он был единственный, кто с пониманием к ней относился, и она очень рассчитывала, что он сможет ссудить ей деньги. Речь шла о крупной сумме в 100 тысяч долларов.

Она сказала, что банки в Бразилии дают деньги только определенному кругу клиентов, это коррумпированный бизнес, а ей деньги нужны, чтобы оплатить медицинские расходы на лечение Алексы, так как она родилась очень слабой и болезненной девочкой. Кеннет спросил, есть ли у Генри Спринга страховка, чтобы оплачивать медицинские расходы, и тут Нора ошарашила его, заявив, что полгода назад Генри потерял работу, и пока они живут за счет сбережений. Позднее выяснилось, что это была ложь, придуманная Норой с одной целью — выбить деньги у богатых родственников любой ценой.

Не окажись Кларет свидетельницей этого разговора, возможно, старик откликнулся бы на просьбу Норы и ссудил бы ей деньги. Но присутствие Кларет отрезало любые обходные пути. Объяснялось это тем, что многочисленный клан О’Брайенов связывали не только семейные, но и деловые узы. Семья успешно оперировала на корпоративном поприще.Они владели несколькими отелями, ресторанами и акциями целого ряда компаний.

Кеннет объяснил Норе, что денежный вопрос может быть решен только на семейном совете (фактически на совете директоров), который собрался на следующий день. Заседание было бурным, но видимо, не без давления Кеннета, совет выделил необходимую сумму. Условия были поставлены следующие: Спринги должны вернуть деньги в течении пяти лет под относительно невысокий процент.

Вначале деньги выплачивались более-менее регулярно, но затем что-то случилось, и поступление денег из Бразилии прекратилось. Нора написала Кеннету письмо, в котором просила дать отсрочку на несколько лет из-за тяжелого материального положения. Ответ ей прислал не Кеннет, а Кларет. Написанное в резких тонах, это письмо в ультимативной форме требовало возврата долга и грозило судебным преследованием в случае отказа.

После этого почти два года из Бразилии не было никаких известий. А потом произошло неожиданное. Нора опять появилась в Бостоне. Шел 1993-й год.

Кеннет в это время с какой-то благотворительной делегацией был в Африке. Нора прямо с аэропорта позвонила Кларет и сказала, что ей необходимо с ней увидеться по крайне неотложному делу.

Кларет позднее описывала брату шок, который она испытала, увидев Нору. Та заметно постарела, морщины как глубокие борозды изрезали её измученное лицо. Она не находила себе места и каждые полчаса глотала барбитураты... Лихорадочные вспышки в глазах сменялись полной апатией. Некогда прекрасные рыжие волосы были иссечены штрихами седины, и сукровица запеклась на прикушенных губах... Она приехала просить деньги. На этот раз потребность в них возникла, чтобы спасти жизнь Алексы, которая по словам Норы неожиданно очень тяжело заболела.

На следующий день Кларет собрала совет директоров, но в этот раз без О’Брайена старшего. Их было шестеро: кроме Кларет, там присутствовал двоюродный брат Кеннета Стив О’Брайен, его жена Элеонора Костакис, Фил Конти — племянник Кеннета, Патрик Дойч — друг семьи, сенатор штатной ассамблеи и Фрэнк О’Брайен — приемный сын Кеннета.

Председательствовала Кларет...Она не скрывала своей неприязни к Норе и в какой-то мере всех присутствующих заразила этим негативизмом. Они выслушали путанный рассказ Норы с каменными лицами. Просьба простить невыплаченный долг и спасти девочку не вызвали никакой реакции у членов совета. Слова “смертельная болезнь”, которые Нора повторяла с нажимом почти в каждой фразе, скорее явились раздражающим фактором и отстранили эти две стороны еще больше друг от друга. Она также несколько раз упомянула, что ее безработный муж находится в глубокой депрессии.

“Привезите девочку в Америку, здесь врачи лучше и с них, по крайней мере, можно спросить” — так говорила Кларет. Однако Нора продолжала твердить что-то о малоизученной амазонской лихорадке, которую умеют лечить только бразильские врачи... Но чем больше она говорила, тем жестче и отчужденней становились лица членов совета. Шестерка явно не собиралась идти ей навстречу. Увидев это, она разрыдалась и сказала, что на самом деле Алексу похитили и требуют большой выкуп в 300 тысяч долларов, причем времени дали меньше недели.

Вот тут взыграло ретивое у всех, кто решал судьбу Норы. Они обвинили её в подтасовке фактов, в желании заполучить деньги, хотя еще не выплачен до конца прошлый долг. После бурной эмоциональной сцены шестерка решила посовещаться и через полчаса к Норе вышел Фрэнк О’Брайен. Он сообщил решение совета: максимум, что для неё может быть сделано — это ссуда в 50 тысяч под высокий процент и на короткий срок при условии полного расчёта за прошлый долг. Нора выслушала приговор молча, с закрытыми глазами, повернулась и вышла из комнаты.

Прошло около трёх месяцев. Кеннет О’Брайен гостил у друзей в Вермонте, когда ему принесли телеграмму, в которой сообщалось о смерти Алексы Спринг. Телеграмма была подписана Генри Спрингом. Кеннет пытался дозвониться до Норы, но гудки уходили в бесконечность, никто не снимал трубку. А еще через месяца полтора он получил письмо из Бразилии. Нора писала, что разрывает все отношения с семьёй и что она проклинает людей, которые стали причиной смерти её дочери, и это проклятие будет висеть над ними каждую минуту их жизни.

После этого письма прошёл примерно год, когда в ноябрьском номере газеты Бостон Глоб в секции некрологов появилось короткое сообщение о смерти в автокатастрофе в Рио-де-Жанейро мистера Генри Спринга 53-х лет...

А еще через год Нора Маккензи со своей дочерью Сандрой вернулись в Америку, чтобы затеряться в многомиллионном мегаполисе на некогда диком Западе... Они исчезли, как два зернышка, брошенные в необозримую ниву американской мечты. Исчезли, словно их и не было никогда...

5.

Гарнети с хрустом разгрыз вафельную чашечку и, облизывая губы, сказал:

— Вот теперь я бы выпил холодного пивка… А ты, Дэнни?

— Это не для моего желудка, — ответил я. — Сначала сладкое, потом горькое... И вообще, я привык к плавным переходам, особенно, если это от хорошего — к очень хорошему.

— А я, напротив, считаю, что сладкое надо сбалансировать горьким, поэтому мы возвращаемся в офис, где ты услышишь финал нашей шекспировской драмы.

— А я уж решил, что самое страшное вы мне рассказали...

— Подожди, Дэнни, мы еще не добрались до настоящей крови... Все, что я тебе рассказал, только цветочки...кстати о них... Напомни, когда мы вернемся, показать тебе одно интересное вещественное доказательство.

И мы, облизывая липкие от мороженного губы, вывалились из прохладного рая в родимое уличное пекло.

— Так ты от пива отказываешься наотрез? Холо-о-одненькое... И бутылка, как на рекламе, индевеет и жаждет, чтобы её облапили... — Гарнети, развалясь в своем кресле, вытирал салфеткой взмокшее лицо.

— Ладно, давайте бутылку, — соблазнился я и достал блокнотик для заметок.

— Ты можешь себе пометить, что первое убийство произошло... — Гарнети закрыл глаза и пошевелил губами, но видно увяз в подсчетах. — Э-э, неохота залезать в досье, да это сейчас неважно... Считай, три с хвостиком года назад. Да было ли это убийство? Вскрытие показало, что у Кларет неожиданно остановилось сердце. Интоксикация исключалась. Конечно, можно впасть в ступор или даже в кому, надышавшись каких-то испарений, иная вонючая субстанция может вывести из строя центральную нервную систему и, в конечном счете, человек умрет... Даже есть цветы с дурным запахом, но они не действуют мгновенно, а лилии могут вызывать разве что головные боли...

Интересен такой факт. Только по штампу на открытке, которую прислала Нора, Кеннету стало ясно, что его племянница обосновалась в Калифорнии. После смерти Кларет он нашёл почтовый адрес Норы и вот тут допустил, на мой взгляд, стратегическую ошибку. Он послал Норе угрожающее письмо с недвусмысленными намёками, что употребит все свои связи, чтобы доказать её вину и посадить за решетку. Старик блефовал. И не в свою пользу. Он этим письмом только подхлестнул Нору, заставил её лихорадочно искать следующий объект для своей мести.

Я проверил алиби Норы. В тот период времени — вот тебе ирония судьбы — она работала продавщицей в цветочном магазине. В день смерти Кларет Норы на работе не было, отсутствовала она и за день до этого. Причина — плохое самочувствие. Я обратился за помощью к моим знакомым в следственном отделе полиции, чтобы они навели справки, были ли на её имя в эти дни куплены билеты на самолёт в Ванкувер. Результат оказался отрицательным. Но ведь она могла воспользоваться поездом или автобусом. Провести такого рода расследование я не мог, это длительная кропотливая работа, которая под силу только следователю с группой помощников. Кеннет не хотел обращаться в полицию, полагая, и не без оснований, что факты этого дела больше напоминали гадание на картах, чем реальную картину...

Не успели О’Брайен и его семейство отойти от этой трагедии, как грянула другая — в автомобильной катастрофе на 93-ей дороге по пути из Нью-Хэмпшира в Бостон погиб Фрэнк О’Брайен, приемный сын Кеннета. Машина, которую он вёл, на большой скорости потеряла управление и врезалась в дерево. Вместе с Фрэнком в машине находилась его девушка Глория и приятель, которого звали Дэйв. Фрэнк был убит не сразу, он до своей кончины еще дней пять промучился в больнице. Глория, сидевшая рядом с Фрэнком, умерла мгновенно. Дэйв, сидевший сзади, остался жив, но несколько месяцев, будучи в частичной амнезии, не мог восстановить картину происшествия. Постепенно память вернулась к нему, и вот что он рассказал: примерно в шестом часу вечера, когда начали сгущаться сумерки, друзья ехали, болтая о ближайших планах, и вдруг Фрэнк громко ахнул, словно чего-то испугался. В следущую секунду, крикнув что-то похожее на “берегись!”, он резко повернул руль вправо… Машина cъехала с дороги и ударилась в дерево. Дэйву в этот момент показалось, что он увидел какое-то существо или тень на дороге, но это видение так и осталось расплывчатым пятном в его памяти.

Кеннет позвонил мне накануне похорон, голос его дрожал, и он произнес фразу, которую я хорошо запомнил: “Это Нора... Её проклятие... Умоляю, остановите её”. Но ты знаешь, вся эта мистика-шмистика не в моем вкусе. Я, конечно, посочувствовал старику, навел справки со всей тщательностью и убедился, что Нора была в эти дни в больнице в совершенно неподъёмном состоянии. Сандра после работы приходила к матери и сидела в ее палате... иногда допоздна. Словом, в этом деле не было никаких зацепок...

6.

Старик мне больше не звонил, и я как-то легко пришел к выводу, что у этих двух смертей есть один общий корень — случайность: необъяснимый, неизбежный случай, который всегда на тонкой ниточке висит над нашей головой. И вот прошло два с половиной года, то есть, я тебе точно скажу, когда это случилось, — Гарнети тяжело вздохнул и перевернул несколько страничек своего досье. — Вот оно: смерть Кларет произошла 14 сентября 1997 года, Фрэнк попал в автокатастрофу 3 февраля 1998 года, а в дождливый июньский вечер 2000-го года колокол ударил еще один раз. Как понимаешь, дождливым этот вечер оказался у них, на восточном побережьи. У нас погодка была, как девушка на выданье. И в то самое время, когда я со своими друзьями сижу на веранде в моём любимом итальянском ресторанчике на набережной и наблюдаю длинноногих девиц, дефилирующих мимо, в престижном Бруклайне, в своей обставленной античными безделушками квартире, умирает Стив О’Брайен, двоюродный брат Кеннета.

А теперь, слушай внимательно, Дэнни. За полчаса до этого к швейцару подходит привлекательная девица, называет себя, говорит, что она родственница мистера О’Брайена и он её ждёт. Швейцар звонит в квартиру №11 и докладывает о прибытии... — Тут Гарнети сделал эффектную паузу и, чрезмерно четко выговаривая свистящие, произнес: — Мисс Александры Спринг!

Мистер О’Брайен что-то отвечает, но из-за сырости — в Бостоне уже второй день поливает дождь — интерком выдает плохо различимые звуки, и швейцар, видя перед собой совсем еще молодую особу, впускает ее. Девушка входит и буквально через десять минут она покидает квартиру, а еще через полчаса появляется подружка Стива — он к тому времени два года, как был в разводе с Элеонорой Костакис — и находит его мертвым. Полиция и скорая, прибывшие на место, сперва не могут понять от чего бедняга умер. Позднее экспертиза показала, что у Стива О’Брайена случился мгновенный паралич сердца, хотя за пару недель до этого он проходил медицинский осмотр — у него было всё в полном ажуре. Что ты на это скажешь?

Странная привычка моего босса задавать вопросы, не закончив изложение дела, меня сперва сильно раздражала. Со временем я привык к этому. Я пожал плечами:

— А вы мне не пересказываете какой-нибудь рассказ Честертона или Агаты Кристи? Все звучит так, как будто я уже это слышал... Просто дэжаву из старого детектива ...

— Ты прав, — тут же согласился со мной шеф. — Мне подобная мысль постоянно приходила в голову, когда я занимался этим делом. Так и рисуешь себе этих людей, то играющих в крокет на лужайке, то катающихся с дамами на лодке или гарцующих на ухоженных лошадках вдоль липовой аллеи в своем поместье... И кажется, разобраться в странных загадках их смерти может, разве что, маленький бельгиец Эркюль Пуаро.

Но слушай дальше. Начинается беготня, поиск свидетелей... Но таковые, за исключением швейцара, просто отсутствуют. Никаких следов или отпечатков пальцев в квартире не обнаружено, зато имя Спринг сработало, как пружина. Члены бостонского клана заявляют полиции, что Александра Спринг — это дочь выжившей из ума Норы Маккензи, которая много лет жила в Бразилии, снюхалась с шаманами в амазонских джунглях и, даже переехав в Лос-Анджелес, продолжает засылать к ним духов смерти с шакальими головами...

— Они действительно так говорили?

— Ну, может не совсем так, но в любом случае, их деньги, власть и связи сделали свое дело. Не прошло и двух дней, как бостонский уголовный розыск связался с нашими ребятами, те быстро подключили к делу своих детективов, а еще через пару дней мне позвонил Кеннет О’Брайен, которого я уже начал забывать, и сказал, что это начало конца, — проклятие не снято, и скоро половина О’Брайенов отправится к праотцам с дружеским визитом... Это я так шучу. Потому что, когда сталкиваешься с серийным убийцей, самому надо время от времени шутить, чтоб не свихнуться.

7.

Гарнети сделал большую паузу и откупорил вторую бутылку пива.

— Дальше начинаются чудеса. Швейцару показывают фотографию Сандры Спринг. Он после некоторых колебаний говорит, что незнакомка и девушка на фотографии — это одно и тоже лицо. Однако у Сандры железное алиби — она в этот день была на работе и после работы находилась в госпитале рядом с матерью. Пытались говорить с Норой, но она прямо под нос им сунула бумажку, где было написано, что миссис Маккензи легко теряет над собой контроль и становится буйной...

Полицейский, который пришел с ней побеседовать, не учел этого обстоятельства, пытался взывать к ее совести и, видимо, потерял бдительность. Нора, не раздумывая, бросила в него стакан с водой, он даже увернуться не успел. Это был чистый нокдаун...

— Полицейскому надо было сначала вспомнить какой-нибудь стишок Китса, а уж потом задавать вопросы, — прокомментировал я.

— Не умничай, Дэнни, слушай дальше...

— Сэм, я не умничаю, но, окажись я на его месте, поверьте, сумел бы найти ключ к этой женщине...

— Не спеши. Всё не так просто. Она находилась в крайне тяжелом состоянии, фактически агонизировала, считай, последние полгода ее жизни. В то время, когда молодая особа, назвавшая себя мисс Спринг, заходила в апартаменты Стива, Нора лежала в госпитале с очень тяжелым нервным срывом: маниакальная депрессия, две попытки самоубийства, кажется, даже делирий фигурирует среди симптомов. Через месяц ей ставят летальный диагноз — рак поджелудочной железы, запущенный и неизлечимый. Ей даже не стали делать химию, только морфий кололи... Через три месяца она умирает. А следствие упирается в неразрешимую дилемму: если допустить, что Сандра Спринг могла в этот день оказаться в Бостоне, значит она должна была попасть в четырёхчасовой промежуток, — это время между окончанием её работы в четыре часа и появлением в госпитале в начале девятого. В этот отрезок времени она могла либо слетать на метле в Бостон и успеть вернуться обратно в больничную палату, либо воспользоваться сверхзвуковым фантомом, что не меньше пахнет чертовщиной.

Единственная версия, которая взята на вооружение и является наиболее правдоподобной, это соучастие в деле сестры Сандры Алексы, якобы похороненной в Бразилии. Интересно, что документы о захоронении и свидетельство о смерти у Норы отсутствовали. Полиция навела справки: действительно, могила, где похоронена Алекса Спринг в городе Новая Игуаза, существует, но выяснить, кто в ней лежит, оказалось не просто, поскольку в то время с Бразилией были какие-то осложнения и добиться разрешения на эксгумацию не удалось. Следствие двигалось черепашьим темпом... Но внезапно грянул гром. Хочешь еще пивка, сынок? А то у тебя щека дергается.

— Это муха... Здесь летает наглая толстая муха.

— Угу, — сказал Сэм, откупоривая третью бутылку. — Могилкой запахло — вот она и летает.

8.

Прошло, кажется, семь месяцев после смерти Норы, которая, кстати, была всеми членами клана воспринята, как избавление от дьявольского проклятия, и вот 27 марта нынешнего года Фил Конти, богатый адвокат, племянник Кеннета, который проводил время на озере Тахо в отеле Хайат с большой мужской компанией своих друзей, в одиннадцать вечера обнаружен мертвым в ванной отеля. Тревогу подняли его друзья, которые ждали мистера Конти в ночном баре. Вначале они ему звонили, никто не отвечал, потом один из них подошёл к его номеру и услышал, как в ванной льется вода. Вызвали администратора, открыли комнату и обнаружили труп.

Это был шок для всех, кто его знал. Крепкий мужчина 43-х лет... А причина — ты уже, думаю, догадался, — сердце...И никаких свидетелей... Но вот интересная деталь: в номере на полу перед ванной лежала женская шелковая шаль — причем, никому в голову не могло прийти, откуда она там взялась.

Я об этом событии узнал только через две недели, потому что Кеннет О’Брайен в это время находился в больнице на обследовании, и родственники боялись ему говорить о смерти Фила Конти из понятных опасений, что со стариком случится удар. В конце концов, все выплыло наружу, он связался со мной по электронной почте, а потом позвонил и сказал:

“Ждите продолжения. Могу вам предсказать, кто будет следущей жертвой — либо Нэлла, либо я — Кеннет О’Брайен…”

— Вы сказали Нэлла?

— Да, это та же дама, Элеонора Дукакис или, постой, Ставракис? Я забыл ее фамилию...она гречанка. Нэлла — греческий оригинал её имени. Ко времени, когда всё происходило, она уже пару лет, как была в разводе со Стивом.

— А почему Кеннет боялся возмездия, он же не входил в шестерку?

— Нет, из шестерки оставались двое: Элеонора... как её... Костакис и Патрик Дойч — единственный человек со стороны. Он долгие годы был другом семьи и состоял сенатором в штатной ассамблее. Кеннет почему-то решил, что ведьма Нора или её призрак убивает только родственников, но старик просчитался...

Через три недели после смерти Стива именно Патрик Дойч —седовласый, почти двухметроворостый сенатор, отец троих детей умер, повторяя под копирку предыдущую смерть, и опять все случилось, как в классическом детективе прошлого века...

В хорошо охраняемое поместье мистера и миссис Дойч на Кэйп Коде заявляется молодая особа, которую, веришь ли, подвозит к дому на своей машине охранник из службы безопасности, потому что она, бедняжка, прихрамывала, но не побоялась сказать охраннику своё имя... И как ты думаешь какое?

Я открыл рот, но он меня опередил:

— Вот именно — Спринг! И охранник развесил уши, а собственно, что с него взять? Он знал про странную смерть Стива и мистера Конти, но ему никто не сообщил имя подозреваемой. Он ждёт в машине, видит, как молодая особа стучится в дверь, как её впускают, и затем он уезжает, а через пять минут его бипер получает сигнал тревоги. Он подъезжает к дому, где хозяйка Джералдин Дойч находится в глубоком обмороке, служанка причитает, а мистер Дойч лежит без движения, с разрывом аорты. Случилось это три дня назад...

И вот, Дэнни, сегодня мне опять позвонил мой старый клиент мистер Кеннет О’Брайен. Он сказал, что перечисляет на счёт агентства приличный аванс и просит меня возобновить расследование, найти и обезвредить загадочного убийцу. Знаешь, Дэнни, это был голос человека, стоящего на краю пропасти. Он-то и сообщил мне, что ФБР взялось за это дело, потому что погиб сенатор штатной ассамблеи. Когда-то я работал в Бюро, и у меня сохранились кое-какие связи... Так вот — федералы совсем не возражают, чтобы мы подключились к следствию. У нас единственных есть дело, начатое три с лишним года назад, и в нём не только показания очевидцев и свидетелей, но даже какие-никакие улики... Я думаю, что люди из Бюро будут делиться с нами своими находками быстрее, чем с бостонской или лос-анджелесской полицией. Схватываешь? Это ведь вечный телесериал — интриги, интриги… Зато тому, кто распутает Дело Норы Маккензи, достанутся все игрушки с ёлки и самый главный приз — который под ёлочкой лежит, понял?

9.

Сэм Гарнети поднялся со своего кресла:

— Мне через час надо быть на деловой встрече в Вествуде, поэтому мы сделаем так: здесь — он протянул мне папку — всё накопленное за эти годы: мои заметки во время слежки за Норой, электронные письма от Кеннета, квитанции, опросы очевидцев, биографические данные жертв и подозреваемых, словом, то, что частный детектив мог собрать, пользуясь своими не шибко широкими возможностями. Почитай, обмозгуй, а потом сможешь задать мне вопросы... Но смогу ли я на них ответить?

И последнее...Я хочу, чтобы ты начал наблюдение за этой девицей. Возле ее дома раньше дежурил полицейский детектив, но у него перехватили эстафету люди из Бюро, их вэн припаркован напротив ее подъезда и, как мне думается, они уже установили жучки в ее квартире. Я буду в контакте с федералами. Всего они нам, конечно, не расскажут, но, с другой стороны, они, кажется, уже поняли, что это дохлое дело, и будут даже рады, если мы с ними поделимся данными.

Там, напротив её дома, есть такое заведение, бывшее в моде лет сорок назад, — Джереми Бар. Говорят, туда в своё время заглядывал мой кумир Раймонд Чандлер. Сегодня бы он это место обошел за три квартала... Побеседуй с барменом, может он что-то про девчонку знает, и будь со мной на связи... Нет никакого смысла торчать там днём и ночью, но я хочу, чтобы ты обязательно встретился с этой девицей и попробовал ее растормошить. Она — крепкий орешек и ведёт себя довольно осторожно. Её уже расспрашивали люди из полиции и ФБР, но, судя по всему, она их очень тонко водит за нос...

Вот, взгляни на эту фотографию, — Гарнети открыл папку. — Снимок был сделан Генри Спрингом за несколько лет до смерти Алексы. Близняшкам, думаю, здесь лет по семь, а Норе около тридцати пяти.

Я с интересом смотрел на главных героев семейной драмы. В Норе чувствовалась яркая неординарная личность. Рыжие, ниспадающие на плечи волосы, пронзительные, излучающие силу глаза придавали ей сходство с воительницей из древней саги. Девочки поражали абсолютным сходством, они выглядели как зеркальное отражение одна другой.

— Кеннет обещал мне также прислать фотографию совета директоров, сделанную в 1993-ом году, когда Нора второй раз приезжала просить деньги, — сказал Гарнети. — Так что у нас будут снимки всех участников спектакля. А пока... Сопоставляй, изучай, анализируй...

— Вы мне хотели показать улику, — остановил я его.

— Какую еще улику? — спросил Гарнети.

— Вы сказали что у вас есть очень интересное вещественное доказательство.

Гарнети кивнул и извлек из ящика своего стола пластиковый конверт, в котором лежал засушенный цветок.

— Та самая лилия, — догадался я.

— Угу, та самая...Почему она называется сэйвильской, ты думаю сумеешь разобраться... Порыскай по интернету... Не мне тебя учить, а я должен бежать. Кстати, можешь вложить её в папку и приобщить к Делу.

— Ведь это, фактически, орудие убийства, — сказал я, принюхиваясь к цветку.

— Еще какое! Представь, что ты приносишь цветок — в качестве орудия убийства — окружному судье Гривсу, а он в назидание тюкает тебя по темечку своим дубовым молотком, и ты сразу понимаешь, что единственным орудием убийства в нашем деле может оказаться именно этот судейский молоток, а не засохший могильный цветочек. Так-то, мистер Шерлок Холмс. — Гарнети потрепал меня по щеке, и мы вышли на улицу.

10.

И вот, спустя полторы недели после этого разговора, я сижу в Джереми на заштопанном барном стуле и жду, когда в проеме окна напротив появится Сандра, и её мокрые волосы будут поблескивать на солнце, и будет тлеть сигарета в её тонких смуглых пальцах.

В первые дни я хотел установить за Сандрой Спринг элементарную слежку — за два года работы в агентстве я научился это делать довольно недурно. Гарнети считал, что у меня прирожденный сыскной талант, который только надо гранить и шлифовать.

Я начал за ней следить и буквально сразу обнаружил двух человек из Бюро, делавших то же самое.Это было мне на руку. Я стал держаться подальше, как бы в их тени. Если она о чём-то догадывалась или чувствовала чужое присутствие, то я оставался лишь чужой тенью, по крайней мере, так мне казалось. Я следовал за Сандрой с того момента, когда она утром садилась в автобус и доводил ее, буквально, до порога дома, когда она возвращалась с учёбы. Несколько дней я работал с большим энтузиазмом, но мой задор постепенно сходил на нет.

Как-то раз, когда Сандра сидела за столиком кафе на улице, я находился в полутемном фойе кинотеатра напротив и долго рассматривал ее лицо, словно пытался разгадать, о чем она думает...

У неё был несколько вытянутый нос с горбинкой, тонкие, но удивительно изящные губы, впалые щеки и разбросанные широкими мазками тёмные волосы. Выходя на улицу, она сразу надевала тёмные очки и почти никогда их не снимала, что создавало ещё большее отстранение между миром и ею. Глаза, которые она так тщательно прятала, были светло-серые с янтарными вкраплениями.

Внезапно, вот так исподтишка наблюдая за ней, я ощутил тревожную неловкость, как будто меня поймали с поличным. Я знал, что она меня не видит, но ощущение мое было именно таким — потайное зеркало как бы перевернулось — это не я слежу, это за мной следят... Я пытался избавиться от неприятного ощущения, взывая к здравому смыслу, но в какой-то момент на меня накатилось чувство настоящей паники. Я выскочил на улицу и пошел к своей машине, а её глаза следовали за мной. Когда я оглянулся, то увидел, что она сидела за столиком, слегка съёжившись, курила, потягивала свой кофе, никак не реагируя на окружающих, будто этого мира вокруг и не существовало вовсе. И я остановился, как вкопанный. Я внезапно понял, что ей и не надо смотреть на меня, чтобы чувствовать мое присутствие.

Я понял, что любая из моих заготовок, направленных на то, чтобы заговорить с ней, вызвать на откровенность, будет подобна попытке автолюбителя обойти на вираже профессионального гонщика... После долгих раздумий я решил воспользоваться несколько старомодным и не совсем честным способом, но, как мне казалось, он мог бы сработать без помех.

Замысел был простой, но надёжный. Вечером, когда Сандра будет возвращаться с учебы, какой-то бродяга начнет к ней цепляться... Не слишком нагло, но довольно, чтоб я — случайный прохожий — вмешался, спугнул нахала и уговорил девушку в необходимости моего сопровождения по дороге к дому. Бродягу на эту роль я быстро нашёл. Он был актером на подхвате и хотя играл порой характерные роли, по виду выглядел довольно бесхарактерной амебой. Мы договорились. Вечер выдался прохладный, я достал из багажника машины свой кожаный бомбер и стал дожидаться Сандру недалеко от автобусной остановки.

Четверть часа спустя подъехал автобус. Она была единственной, кто вышел на этой остановке. Забросив сумку на плечо, она неспеша двинулась к дому. Бродяжка, его звали Кевин, увязался за ней, и я слышал, как он сиплым голосом стал бубнить: “Мэм, а мэм, 18 центов не хватает на автобус…” Она добыла из своих джинсов какую-то мелочь и протянула ему.

Он подождал, пока она отойдет на пару шагов, и опять пристроился за ней, на этот раз более настойчиво предлагая ей купить “почти новые часы”. Я видел, как он сдернул с руки свой браслет, и, потряхивая им, канючил и плёлся за Сандрой. “Отвяжись”, — услышал я ее голос. — “Всего пять баксов”, — хватая ее за руку, заныл Кевин... Она ускорила шаг. “Помоги бедному человеку, сука!” — неожиданно закричал он, брызгая слюной, и я подумал, что быть его партнером на сцене — не велика радость.

Я вышел из своего укрытия и начал двигаться к ним навстречу. Внезапно Сандра повернулась и что-то тихо сказала Кевину. С ним произошла странная метаморфоза — он отшатнулся и, сделав несколько нетвердых шагов, прислонился к дереву, обнимая ствол и тяжело дыша. Я прошел мимо Сандры и бросил на неё короткий взгляд. Глаза её были широко открыты, она будто сверлила ими воздух. На меня она даже не взглянула. Я подскочил к Кевину. Он бессмысленно мотал головой.

— Что случилось? — спросил я его.

— Не знаю... — Он был явно дезориентирован. — Меня как будто в дыхалку ударили — она что-то сделала со мной...

— А ну, смотри на меня, — приказал я ему. Зрачки его были расширены.

— Ширялся? — спросил я его.

— Нет-нет, только нюхнул чуть для храбрости...

— А что она тебе сказала?

— Сказала — твои часы врут, спешат на семь минут.

— И что?

— И все. Тут у меня перед глазами поплыло... Страшно стало.

— Значит останешься сегодня без ужина, — отрезал я ему голосом тюремного надзирателя и повернулся, собираясь уходить.

— Слышь, Дэнни, она меня гипнозом взяла, клянусь тебе... А часы мои действительно на семь минут спешат, но ведь она не могла это видеть... — Глаза у него были, как у побитой собаки. Я нащупал в кармане двадцатку, протянул ему и пошел прочь.

Когда я подошел к плохо освещенной двери бара, то увидел, как зажегся свет в ее окне. Я потоптался на месте и потянул на себя дверь... Не ради слежки за Сандрой, просто очень захотелось выпить.

11.

Тёмно-лиловая неоновая тень, как цирковая маска, застыла на лице Лу, который, прислонившись к большому пивному сифону с блокнотиком в руках, производил какие-то подсчеты. В баре было почти пусто — только одна парочка сидела за столиком в углу, прижимаясь коленками и о чем-то шушукаясь.

— А-а, Дэнни... — с мелодичной меланхолией пропел Лу.

— В чем дело? — оглядывая бар, спросил я. — На улице холодрыга, а у тебя никого...Объявил неделю солидарности с анонимными алкоголиками?

— Какое там... — Он поморщился. — Сломался телевизор, чертова коробка, а сегодня футбол, Майами с Денвером... Меня этот бизнес доведет до ручки. Скажи, почему вся техника ломается в самый неподходящий момент, а тут еще жену кладут в больницу на обследование... Что тебе налить?..

— Налей Манхэттен и брось две вишенки в стакан, чтобы одной не было скучно. — Я положил локти на барную стойку и поудобнее обвил ноги вокруг никелированных ножек барстула. — Это закон природы, Лу. Жизнь — как зебра — полосатая штука. У тебя сегодня черная полоска, а у меня белая, хотя, нет — пожалуй, серая, — у меня тоже сегодня сломалось кое-что...

— Э-э, что у вас молодых может ломаться? — он пытливо посмотрел на меня. — Рассорился с девчонкой, да?

— Вот-вот, рассорился, не успев даже толком познакомиться...

— Дэнни, всё ерунда, главное не влюбляйся по уши, потому что это как зыбучие пески — затянет, и никто не поможет, а самому выкарабкиваться — яйца надорвешь.

Он усилил звук в радиоприемнике, и “Голубые испанские глаза” Хампердинга, вибрируя в динамиках, захлестнули полумрак бара. Парочка за столиком начала целоваться, а я, с некоторым отстраненным ужасом, представил себя, вылезающего из песочной трясины.

— Слушай... — Лу наклонился ко мне поближе. — Ты, случайно, не в ту малышку втюрился, которую пасёшь? Мне проболтался один из ребятишек, что сидят на прослушке, мол, плохи ее дела... Они ждут подтверждения какой-то улики и будут, как говорится, брать с поличным. Так что ты будь поосторожнее...

— А когда он такое говорил? — спросил я.

— Вчера... Только, Дэнни, об этом молчок, я тебе ничего не сказал.

В эту минуту дверь открылась и в бар вошел, бросив перед собой, как фрисби, упругий комок холодного воздуха, человек довольно примечательной наружности. Он был высокого роста, очень худой, узкоплечий, но на дряблой птичьей шее сидела почти монументальная голова, в центре которой на мешках бессонных ночей лежали большие лемурьи глаза, чья печальная настороженность удивительно подходила этому нелепо скроенному человеку. Он был плохо выбрит, но в нём чувствовалась порода и, я бы сказал, благородство, правда, слегка помятое, как и пиджак, делавший его похожим на огородное пугало.

— Профессор! — с изумлением произнес бармен. — Где вы пропадали? Рад вас видеть!

— Разве я пропал?... Это вы исчезли из моего поля зрения черт знает куда, — рассеяно оглядываясь, произнеc неожиданный гость.

— Что вам налить? — вежливо осведомился Лу. — Как всегда?

— Каким унылым конформизмом веет от этого “как всегда”, — сказал профессор, основательно завинчивая задницу в соседний от меня стульчик. — Начинаешь себя чувствовать заезженной пластинкой. Удивите меня, мой друг. Сочините что-нибудь бравурное из алкоголя и алкоголя. — И он в упор посмотрел на бармена, будто увидел его впервые.

Лу задумался, почёсывая подбородок и стреляя глазами в сторону пёстрой батареи бутылок, выставленной на зеркальных полках бара.

— Олдос Хаксли как-то заметил, — слегка наклонясь в мою сторону, произнес профессор, — что светская болтовня, как тоник без джина: она возбуждает, но не опьяняет...

— Так бы сразу и сказали, — проворчал бармен. — А то ходите вокруг да около. Значит, джин с тоником?

— Не очень оригинально, — вздохнул профессор, пробегая пальцами по стойке бара, как пианист по клавиатуре, — но зато привычно и успокоительно для внутренних органов. Меня зовут Вик. —

Произнеся эти слова, он повернулся в мою сторону и протянул мне ладонь. — Вообще-то, я Виктор, но Вик звучит более нейтрально и не ставит меня в позицию победителя до начала схватки.

—  Дэнни, — сказал я, пожимая его руку. — А я не собираюсь вступать с вами в сражение. (Только теперь я обратил внимание, что он был порядком пьян). И в какой же области вы профессор, если не секрет?

— Он профессор в области смешивания нерастворимых ингридиентов в собственном желудке, — сказал Лу, похохатывая и протягивая Вику его дринк. Вик, между тем, шаря у себя по карманам, извлек откуда-то помятую визитку и протянул её мне. На ней значилось:

Виктор Лемберг
Ассистент профессора
Кафедра теоретической физики

— Ну, коль на то пошло, — хмыкнул я и достал свою бизнес-карточку ( у меня на разные случаи жизни и карточки были заготовлены разные). На одной из них значилось:

Даниил Фридман
Консультант
Вопросы семьи и брака

— Очень жаль, — сказал Вик. — Мне вряд ли придется воспользоваться вашими услугами. Я холостяк, боюсь, что это надолго, и меня абсолютно не волнуют вопросы разводов и дележки наследства.

— В этом смысле мы квиты, профессор. У меня, знаете ли, есть опасение, что ваши знания теоретической физики затронут меня не сильней, чем сквознячок с улицы, которым вы меня так неожиданно одарили, — с вежливой дерзостью ответил я.

— Как знать, как знать, — усмехаясь, промолвил он и сделал большой глоток из своего бокала. — Кстати, хочу спросить... Вы очень виртуозно строите свои сентенции, но я слышу небольшой акцент...

— Да, мои родители эмигрировали из России 17 лет назад. А что, мой акцент вас как-то задевает?

— Напротив, — поспешил меня заверить Вик. — Я чрезвычайно уважительно отношусь к русским. А как звучит ваше имя по-русски?

— Отец хотел меня назвать Даниилом, но его смущало присутствие религиозного аспекта в этом имени и, посовещавшись,

мои родители назвали меня Денисом. Когда мы приехали в Америку, родители решили восстановить первоначальный вариант и я стал Даниил… А вообще-то, я еврей.

— Понимаю... Кстати, не знаю, слышали вы о таком физике — Александре Фридмане — создателе теории нестационарной вселенной.

— Конечно, слышал, — небрежно бросил я. — Это мой дедушка.

В этот момент с профессором стало твориться что-то странное.

Он начал сползать со своего барстула, как будто тело его внезапно обрело невесомость и готово было перекочевать в горизонтальное положение. При этом его руки неуклюже тыкались в воздух в поисках опоры, а губы беззвучно шевелились. Казалось, он потерял дар речи и пытался объяснить мне знаками свое немое восхищение. Его лемурьи глаза, минуту назад затянутые поволокой печали, стали наполняться радостью землянина, сделавшего первый шаг по марсианской почве. Я почувствовал, что он сейчас полезет ко мне с объятиями.

— Это шутка, — сказал я, чуть отодвигаясь. — Мой дедушка, Арон Нахманович Фридман был меховщиком, и вся его вселенная представляла из себя небольшую каморку, пропитанную запахами мездры и дубильных растворов.

Бармен оглушительно расхохотался, реагируя скорее на выражение детской обиды на лице профессора, чем на мою реплику. Вик сразу как-то обмяк, глаза его опять окунулись в свои печальные озера.

— Не обижайтесь, — примирительно сказал я. — Это из меня желчь выходит, я сегодня не в духе. Шутка с дедушкой — не лучшая из моих импровизаций.

Вик молча пожал плечами.

— Эй, Вик, у парня размолвка с девчонкой, — сказал Лу, облокачиваясь на стойку бара.

— Ах, вот оно что! — оживился профессор. — Надо же, охотник попал в собственные силки... А вы не пробовали себя проконсультировать, молодой человек?

— Видите ли, профессор, — сказал я, подцепив пальцами черенок пьяной вишенки, похожей в полумраке бара на крохотный китайский фонарик, — по роду своей работы мне приходится часто видеть, как любовный экстаз при первых же испытаниях переходит в метастазы взаимных обид и даже ненависти. Это сделало меня, может быть, несколько циничным в оценках, но и достаточно прагматичным в подходе к моей личной свободе. Поэтому я с большой осторожностью занимаюсь поиском своей суженой.

— Вам ведь лет тридцать, верно? — спросил Вик.

— Мне тридцать четыре.

— Значит у вас еще есть время совершать любовные ошибки и даже немножко страдать, ревновать и пускать сопли в подушку...Чего я вам и желаю. И не бойтесь влюбляться ... Чувствам необходимы постоянные взлеты и падения, иначе вам не преодолеть боязнь высоты.

— Хороший совет от профессора теоретической физики, — сказал я, бросая на стойку несколько “зеленых” и кивая бармену.

— Уходишь? — спросил Лу.

— Да. До завтра...

Я уже был у двери, когда Вик окликнул меня:

— Я в одной книжке прочитал хорошую фразу, хотите услышать?

— Валяйте.

“Тот, кто день и ночь мечтает о сказочной красавице, в конце концов изнасилует собственную молочницу”.

— Недурно, — заметил я.

— Вы можете использовать эту сентенцию вместо успокоительной микстурки для ваших клиентов, я вам ее дарю.

— Профессор, я не могу принять столь ценный подарок, я у вас ее покупаю, завтрашний дринк за мной. Годится?

— Вполне, — ответил он. — А можно, я завтрашний дринк выпью сегодня, иначе мне придется брать его в долг, а Лу этого не любит.

— Угощайтесь, — засмеялся я и прикрыл за собой дверь.