Владимир Ободзински

Почему

эссе

Что касается моей жизни, то у меня были на ее счет совершенно другие планы. Изначально я хотел жить, никого не трогая. Моей мечтой было поселиться в какой-нибудь мансарде, где часть крыши по моему замыслу должна была быть застекленной. Благодаря такому жилью, я бы заполнил свою жизнь светом, меняющимся в зависимости от интенсивности облаков, времени дня и года. Как же случилось так, что моя жизнь мне не досталась.

Почему я должен жить не своей жизнью. Почему я постоянно должен делать то, что может или должен делать кто-нибудь другой, кто угодно, но только не я. Просыпаться ни свет ни заря, да еще за минуту до того, как зазвенит будильник, а точнее мобильный телефон, напичканный кроме всего остального дерьма еще и этим. Я сжимаю его в руке целую минуту, чтобы успеть придушить в самом начале одну из наименее его гнусных сирен. Мне кажется, что если я через пять минут разбужу жену, то ее это ранит меньше, чем телефонный будильник. Хотя она заслуживает поспать по меньшей мере еще час. Почему каждое утро я должен делать одни и те же вещи, как под осознанным гипнозом. Почему я должен быть звеном в этой патологической цепи, названной жизнью, и каким по счету звеном — первым, вторым, пятым... Или никаким, а просто звеном в замкнутой цепи тупых событий, делающих жизнь чем угодно, но только не жизнью. Последним звеном в замкнутой цепи.

Почему каждое утро я должен варить кофе. Почему еще вечером, ненавидя этот напиток, утром я пью его с удовольствием. После кофе меня слабит и раза три с перерывами я бегаю в туалет вместо того, чтобы не пить вообще этот сволочной кофе. Почему я должен жить не своей жизнью. Чья жизнь мне досталась. Может тот, у кого я ее отнял, не желая этого, любил бы такую жизнь и дорожил бы ею. Не то что я. Быть может тот другой в два счета бы разукрасил ее смотрением футбольных матчей, пивом, болтовней о бабах с друзьями, рыбалкой. Быть может тот другой оказался умнее и хитрее меня, отдав мне именно эту часть своей жизни.

Почему я пью этот кофе. Сегодня я отомщу ему тем, что выпью его без сахара и вместо трех раз, отсижу на унитазе только два.

Почему ничего нельзя изменить. Почему чувство ответственности и долга сильнее волевого решения что-либо изменить. Ну, хоть что-нибудь. Может попробовать вместо кофе пить чай. Месяца два назад я так и сделал, это длилось несколько дней; я кипятил воду в какой-то металлической кружке с крышкой, всыпал в нее чай, вода пузырилась, поднималась пена, выплескивалась через край, чаинки облепляли кружку снаружи, но чай все же заваривался, плохо заваривался. Почему у нас нет чайника. На этот вопрос легко ответить, очень легко, просто чайник, обыкновенный чайник стоит очень дорого, около ста евро. Но все же чай внес тогда большие перемены в мою жизнь — вместо положенных в случае с кофе трех раз, я опорожнял кишечник только раз. У меня тогда появилось чувство владения ситуацией — это было поразительное чувство управления своими отправлениями.

Почему я упорно примеряю чужую жизнь. Где-то я уже писал об этом. Эта жизнь слишком просторна для меня в одном месте и чудовищно тесна в другом. Почему бы мне не ходить голым, тем самым избавив себя от бесконечных примерок. Быть голым означало бы конец всем претензиям к жизни. Пусть это нелепая и невозможная мысль, но все же она чем-то хороша, чем-то привлекательна. Я даже не ставлю вопросительных знаков в конце этих взывающих к ответам предложений, потому что на самом деле за ними нет ответов — только маленькие и большие приговоры.

Куда-то подевалась моя любимая авторучка, из под нее обычно выходят мысли с другим оттенком.

Почему те, кто верят в продолжение жизни после смерти, больше всего на свете боятся заболеть и умереть. Почему те, кто понимают, что смерть — это конец, тоже боятся смерти. И почему любовь должна быть связующей нитью между человеком и тем миром, который сделает все возможное, чтобы измельчить эту любовь глупыми заботами, измочалить тупой повседневностью, уничтожить чувством беспомощности, когда весь запас самообманов однажды истощится.

Этим утром кофе был особенно хорош. Кишечник не заставляет себя долго ждать.

Те, кто понимают, что после смерти нет даже смерти, для них страх умереть вторичен, он стоит после страха вновь поверить в потусторонность жизни, а потом вдруг взять и потерять эту веру, как это уже случилось однажды. Это страх быть снова обманутым.

Почему, чтобы стать хорошим писателем, надо согласиться на жизнь в чужой шкуре, чтобы до самой смерти искать свою собственную, но так и не найти. Но чтобы стать читаемым писателем еще при жизни, надо научиться лгать и угождать всему миру.

Почему я должен ждать, пока жена с сыном уйдут, она на работу, а он в школу. Почему каждое утро я должен обманывать себя тем, что еще до ухода успею записать какие-то мысли в опустевшей, в утренней спешке покинутой квартире. Почему я не скажу себе простую, нормальную, ничтожную правду о том, что как-только штопор дойдет до пробки в мозгу, то надо будет уже выбегать из дома.

Почему я должен садиться в эту машину, в эту кучу железа, к тому же дорого стоящего, служащего только механизмом для доставки моего тела на совершенно необходимую для жизни работу. Почему я дал право миру сделать из меня инструмент для исполнения чужой воли. Когда-то мне нравились машины марки «Ягуар», все остальные были мне безразличны. Мне никогда не доводилось даже сидеть в «Ягуаре». Я был тогда молод и уже успел простить себя за эту слабость. Я ненавижу автомобили, и они мстят мне за мою ненависть. Они ломаются, у них заканчивается топливо, на их лобовые стекла надо регулярно налепливать клеймо дорогой страховки, раз в два года делать техосмотр. А еще мыть, драить, пылесосить, лелеять, парковать, долго выискивая парковку, платить за парковку, штрафы... Почему, завидев на дороге полицию, я позволяю моему сердцу нарушать ритм отстукивания жизни, пусть даже не моей. Я готов поверить в реинкарнацию, и в моей следующей жизни я бы предпочел стать машиной и непременно «Ягуаром».

Почему, доставив себя на работу, я могу улыбаться своим коллегам, продолжая ненавидеть их. А спустя пару часов царапать свою душу угрызениями совести за то, что я не благодарен судьбе, что я не калека (в известном смысле), что на головы жены, сына и мою не падают бомбы, что мы не подыхаем от голода. За то, что я не могу чувствовать себя счастливым человеком, на самом деле им являясь, ведь у меня есть жена и сын, которых я бесконечно люблю. Но люблю недостаточно, очень недостаточно, потому что в моей голове живут все эти мысли, все эти демоны. Будь я любящим отцом и мужем, разве бы я позволил себе думать. Любви не нужны мыслители, ей нужны исполнители.

Почему, ну почему когда я подъезжаю к этому светофору, он всегда успевает загореться красным.

Почему все открытия, сделанные человеком, не приблизили его к счастью.

Почему я увеличил старую пожелтевшую фотографию отца на улице Брно, в освобожденной от арийцев Чехословакии. Весна сорок пятого, он в военной форме, на трофейном мотоцикле, на лбу под фуражкой — пылезащитные очки, руки в перчатках, на заднем плане — вывеска “PEČIVO“, на углу — девочка в светлом пальтице и с коляской. Почему я нуждаюсь в гордости за своих родителей. Разве нельзя думать о них, просто, как об отце и матери. Дав мне жизнь — уже только этим, разве не заслужили они всех титулов. Нет вопросов, в которых бы уже не звучал ответ.

А какой бы жизнью я хотел жить. Ах да, в начале я уже говорил об этом: мансарда, падающий сверху свет, беспорядок художника, уничтожающего свою жизнь поисками индивидуальной гармонии... Не так уж и плохо. Сколько стоит такая жизнь.

Сколько же будет гореть этот красный. Сильный, черт побери, цвет... Красное платье, красная машина, красная кровь... Классика. Неизвестно откуда вытекшая, ведь кровь может быть и менструальной. Вытекшая кровь вместе с классикой. Цвет ярости. Почему я вечно хватаюсь за ассоциации. Почему смерть, любовь и физиологию надо обязательно свалить в одну кучу.

Почему я вечно даю себя втянуть в глупые разговоры с самим собой. Разве день вопросов и ответов может заполнить надвигающийся вакуум. Почему я в достаточной степени не владею искусством самообмана. А ведь я пытался, даже поднялся до уровня собирания монет и размышлений по поводу стремлений человека к гармонии. Но удержаться на той вершине мне не удалось, вскоре я начал ощущать острый недостаток кислорода. Свалившись на шумную мостовую, я принялся тщательно подбирать опрометчиво разбросанные вопросы.

И теперь я раскладываю этот пасьянс в надежде открыть еще одну разновидность ритма, которому подчинится будущая мелодия.