Ирина Нисина

Перекличка

Наша новая учительница, Жанна Сергеевна, начала с того, что торжественно представилась женой подполковника, членом «нашей великой партии» и активистом женсовета полка. Переехала она в Винницу из поселка Краснозвездный, что в двухстах километров от Ханты-Мансийска. Прослужили они с мужем в Краснозвездном лет двенадцать. Школа там была маленькая и не каждый год, а только если были дети. Пока мы переваривали информацию, Жанна Сергеевна начала перекличку.

«Бенхин!

Беренсон!

Верник!

Вайнштейн!

Ваксенберг!

Да что в этом классе одни иностранцы учатся!

Гринберг!

Джусис! Господи-и, ты-то какой нации! Тунгус что ли?

Дрешер! Ве-ни-а-мин? Спьяну что ли назвали? Мы когда-то вино такое пили, «Бе-ни-де-тин», крепкое.

Игумнова! Фу-у, наконец-то один нормальный человек. Твой папа кто, офицер?»

«Мой папа заведовал отделением нейрохирургии, а сейчас он главврач...» — попыталась ответит Ира Игумнова.

«Сядь, что ты несешь! Нервной хирургии!» — Жанна Сергеевна продолжила перекличку:

«ЛабуниХЕР? Это твоя настоящая фамилия? О чем думают твои родители, они давно могли поменять на что-то благозвучное! Мальчик носит «хер» в фамилии, а их это не волнует!

Ластовецкий!

Немировская! Набрали себе длинных фамилий — за...ся выговаривать!

Нисина! Вот дети типично русская фамилия — Нисина. Происходит от слова «низина», а с годами изменилось и стало «Нисина».»

Надо ли объяснять, что с легкой руки Жанны Сергеевны, меня несколько лет дразнили Низиной!

Перекличка, однако, продолжалась, подпитывая наше общее возбуждение.

«Перельзон! Уже ж был такой «зон» два раза! — Жанна Сергеевна водила пальцем по журналу, — Ну да, вот же он! Беренсон и...и... Левинзон! Вы что все родственники?»

«Да, — сказал Иоська Перельзон, — мы все в классе друг другу братья и сестры!»

«Сядь, зараза! Что ты мелешь! А еще сталинское имя носишь, бесстыдник!

Ройзман!

Смирнова! Красивая русская фамилия! Смир-но-вы!» — Жанна Сергеевна наслаждалась звучанием этой фамилии.

Отступая от темы, расскажу, как несколько лет назад в Париже, в туалете музея современного искусства, две новые русские «леди», увидев написанное по-русски на стене туалета слово из трех букв, точно так же умилялись: «Надо же! По-русски написано!» Высоцкий отдыхает!

«Смирнова, кто твой папа? Офицер?» — допытывалась Жанна Сергеевна.

«Мой папа немец. Мама работала в Германии и там родила.» — объяснила Аня.

«Нет, в этом классе все через жопу! — возмутилась Жанна Сергеевна. — Давайте тогда арифметикой что-ли займемся.»

Так началась для нашего еврейского класса новая жизнь. Дома, конечно, мне никто не поверил. Дедушка мягко посоветовал «не преувеличивать». В последующие несколько дней моя речь «обогатилась» виртуозным русским матом. Последней каплей стал звонок мамы Игоря Ройзмана, которая рассказала маме, что Жанна Сергеевна называет ее сына «обалдуй траханый». Нам, наконец, поверили. Родители стали активно перезваниваться друг с другом, ведя интеллигентские споры «Как бы это помягче...» и «Чтобы не обидеть...». Так в обсуждениях прошла еще одна неделя.

А на следующей неделе Жанна Сергеевна устроила родительское собрание. «Ах так вы все говорите по-русски!» — восхищалась она. На собрании не прозвучало ни одного грубого слова. Наоборот, Жанна Сергеевна была само внимание и вежливость. Обсуждали как озеленить классную комнату, какие занавески купить, куда поехать на экскурсию. И ни слова о деньгах! Как подменили учительницу! А случилось вот что.

За три дня до собрания, наш класс посетил директор. Александр Павлович боком протиснулся на последнюю парту и буквально окаменел от первой фразы. «Ну, кто из вас, выб..ков, не сделал домашнюю работу? — весело спросила Жанна Сергеевна. — А где этот идиот с последней парты? А, ты здесь, пойди возьми с парты свою траханую тетрадь!» Наш директор узнал, что «Этой дылды мамашу тунгус догнал!», что мы «тупые как сибирский валенок на ...!» и что «Половина класса здесь раком делана!». Через десять минут после начала урока, Александр Павлович, подхватив дрожащими руками свои бумаги, торопливо вышел из класса. На следующий урок Жанна Сергеевна не явилась, вместо нее прислали посидеть с нами пионервожатую.

После большой перемены Жанна Сергеевна велела всем заткнуться для серьезного разговора. «Дети, — сказала она, — я иногда использую в своей речи слова, которые не должна использовать при детях. Это называется «матерные слова». Я должна или от них отучиться или я здесь больше не работаю. Значит будем отучаться вместе. Вот мне сегодня дали аванс тридцать рублей. — Жанна Сергеевна похлопала себя по карману и продолжала. — Если я скажу матерное слово — я кладу на стол рубль на нужды класса. А вы за мной следите!»

Ах, как мы были внимательны все следующие три дня! Мы буквально ловили каждое слово, вылетавшее из крашеных морковной помадой губ Жанны Сергеевны! Так в четвертом классе я получила рецепт излечения от пагубной привычки: ударь человека по карману и он будет из кожи вон лезть. «Излечение» стоило Жанне Сергеевне 26 рублей — почти вся ее двухнедельная зарплата, но никогда больше мы не слышали в классе ни одного матерного слова. Лишь иногда она могла крикнуть: «Ах ты ..ммммм», но сквозь крепко сжатые зубы не проскакивало ни одного слова.

В один из этих дней Жанна Сергеевна велела нам просклонять «по падежам» наши имена и фамилии. Как назло, отвечать выпало Игорю Лабунихеру. «Кого-чего? — обреченно тянул он — Игоря Лабунихер...» «Не «-нихер» а «-ни-хе-ра»! — поправила учительница.

«Ага, Жанна Сергеевна! — обрадовался Иоська Перельзон, потирая большим пальцем указательный, словно считая деньги. — «Еще рубль!»

«Дай сюда дневник! — велела Жанна Сергеевна. Дневник Иоськи украсился надписью: «На уроке русского языка был невнимателен. Повторить склонение по падежам.»

Жанна Сергеевна удивила нас еще одним нововведением. Если кого-нибудь ставили в угол «за поведение», то наказанный должен был снимать пионерский галстук. В красном галстуке стоять в углу запрещалось! Наверное, для Жанны Сергеевны галстук был символом «нашей великой партии». Если же она выгоняла кого-то за дверь, то наказанный должен был оставлять галстук на парте, чтобы не вздумалось галстук повязать и таким образом опозорить. Что интересно, сама Жанна Сергеевна свято верила во всю эту ерунду и прославляя «великие свершения» была совершенно искренна.

У Жанны Сергеевны были две дочери и долгожданный сын Жорик. Полное имя его она произносила как «Горгий» и по секрету рассказала нам, что при царе был такой орден «Горгив крест». Девочки ходили в школу, а Жорик еще нет. Он приходил с Жанной Сергеевной в класс и весь день тихо играл в солдатики на последней парте у окна. Жорик должен был стать офицером и Жанна Сергеевна его с детства к этому готовила. Например, он, пятилетний, вырабатывал терпение, сидя без движения целый час. Жорику запрещалось говорить. Жанна Сергеевна могла сама спросить принюхавшись: «Жорик, ты уже усрался или только хочешь?» и отправить его в туалет. Жорика каждое утро обливали холодной водой и он постоянно простужался. В конце концов Жанна Сергеевна обратилась с Жориком к моей маме. Говорили они долго, ушла она задумчивая. На следующий день провозгласила в классе: «Доктора полезные люди. Даже в армии есть доктора!»

Жорик стал офицером. Он погиб в Афганистане на втором году войны. Мраморная плита с портретом коротко стриженного Георгия Ивановича Балашова в парадной форме и с орденами на «афганской» аллее кладбища — все что осталось от белоголового молчаливого Жорика. А вот девочки Жанны Сергеевны обе врачи и, говорят, очень знающие, интеллигентные и внимательные. Как причудливо складывается судьба! После смерти Жорика и развала Варшавского Договора жизнь для Жанны Сергеевны потеряла всякий смысл. Мы случайно встретились на остановке трамвая возле кладбища. «Зятья оба врачи. Внуки: один — дантист, двое — компьютерщики. — безо всякого энтузиазма перечисляла она. — Никто из семьи нашей офицером не стал!»

Жанна Сергеевна была хорошим учителем математики, держала в памяти все правила русского языка, довольно грамотно писала. Общих знаний ей явно не хватало. С ее слов мы выучили, что Азия находится буквально «возле нас» и что есть такая деревня, половина которой в Азии, а другая половина в Европе. Есть будто бы в этой деревне ручеек, настолько узкий, что можно поставить одну ногу в Азию, другую в Европу и «поссать на границу». Как-то раз Жанна Сергеевна рассказала нам про Австралию — страну диких кенгуру, которые живут племенами, не знают железа и нападают на «белых» людей. Из рассказов Жанны Сергеевны выходило, что баобаб — это африканская береза; что человекообразные обезьяны, например, гориллы все еще превращаются в людей, но это процесс долгий и займет лет двести; что искусственное осеменение коров на колхозных фермах — это осеменение искусственным семенем приготовленным в лаборатории. Она же поведала нам, что Гитлер решил уничтожить всех евреев, потому что они понимали «его язык», а он этого не хотел. Захотел всех убить — и убил. Теперь евреев в России нет.

Не выдержав «прелести» информации, которую я приносила домой из школы, дедушка решил поговорить с Жанной Сергеевной. Их разговор напоминал диалог двух глухих.

— «Здравствуйте Жанна Сергеевна. Я Рувим Яковлевич Акивисон, провизор»

— «Ревизор? А что я такого сделала?»

— «Напротив, я бы хотел обсудить с Вами тот багаж знаний, который Вы даете детям.»

— «Багаж с квартиры напротив? Да, я его видела, но что было внутри не знаю. Я член партии!»

— «Уважаемая Жанна Сергеевна, Вы иногда даете детям неверное представление...»

— «Зато в полном согласии с линией партии и правительства!»

Разговора, в общем, не получилось. Зато я с тех пор обязана была каждый день рассказывать дедушке о том, чему меня учили в классе. Дедушка объяснял как это было и есть на самом деле, мы спорили, часто приходили к общему мнению. Так что свой «багаж» знаний я в четвертом классе получила в полном объеме. Единственным комментарием по Жанне Сергеевне была фраза, которую я поняла много позже: «Такую учительницу до революции не допустили бы преподавать в сельской церковно-приходской школе.»

Жанна Сергеевна, кстати, всегда открыта была к новым знаниям, ей очень нравилось учиться. Но на наше мнение она не полагалась. Чтобы убедить ее, нужно было принести книгу, где черным по белому стояло: «Кенгуру это удивительное австралийское животное. У него большие и мускулистые задние лапы приспособленные для прыжков, длинный сильный хвост.»

«Ну уж если хвост, — рассуждала она вслух, — то точно не человек!»

С горем пополам под руководством Жанны Сергеевны мы доползли до конца четвертого класса. В честь окончания начальной школы устроили нам родители выпускной утренник, накрыли столы, дарили книги, наборы карандашей и альбомы. За родительским столом появилась выпивка. Жанна Сергеевна расчувствовалась, благодарила и, подвыпив, разоткровенничалась: «Поженились с Иваном, мне еще восемнадцати не было, и увез он меня в Краснозвездный. Поселок при военной части, кругом тайга. Там у нас жен сначала почти не было. Зимой только на вездеходе подъехать, ну и культуры никакой. А Иван говорит: «А чего я тогда ммм... женился? Здесь живи!» Делопроизводителем меня в части устроил. Потом командир сменился, а у нового жена-врач и деток трое. Не хотели они детей в интернат отдавать, вот и стали всех агитировать в поселке жить. Набрали шестнадцать детей — открыли школу в клубе, в пристройке. А на следующий год зимой учительницу с мужем перевели в Хабаровск. Командир меня вызвал и велел принимать школу. С тех пор и работаю. В тот же год поступила в педучилище, закончила потихоньку. Потом свезло Ивану, на повышение пошел, потом вот сюда перевели.»

Жанна Сергеевна научила нас двум важным вещам, которым я бы, например, не научилась более нигде. Во-первых, мы научилась не просто мату, а виртуозному, если так можно выразиться, "высокому" мату. И, во-вторых, мы, тепличные домашние дети, впервые столкнулись с абсолютно непохожим на окружающих нас человеком, получив бесценный опыт общения. Все это очень пригодилось мне в жизни, так что Жанну Сергеевну вспоминаю с улыбкой. И в полном согласии с линией партии.

Витька Повалин и старый Шумахер

Это было в конце девятого класса. Мы успешно сдали экзамены и начали практику, которая проходила в физкабинете. Мы, как специализированный класс, придумывали и «ставили» лабораторные работы для шестых-девятых классов обычного обучения. Десятые-выпускные в это время сдавали экзамены.

Вот во время сдачи десятыми выпускных экзаменов и случилась эта история. Сделать маленький приемник и маломощный передатчик было для наших ребят детской игрушкой. Братья-близнецы Нолик и Додик, Натан и Давид Зямины, все смастерили профессионально. Приемник крепился на модный тогда широкий ремешок часов. От него по шву рубашки тянулся проводок в карман брюк к батарее питания. Передатчик располагался в школьном саду в старом, оставшимся еще с войны, окопе-убежище. Помните фильм «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»? Вот примерно так все и было сделано. Только более компактно. Мальчишки сдавали экзамены — все шло как по маслу. Последним экзаменом была «История и Обществоведение». И тут-то везение им изменило.

В параллельном с нами классе училась сестра обалдуя-десятиклассника Вити Повалина. Каким-то образом она подслушала про «метод Шурика» и стала требовать, чтобы Витю включили в число пользователей. «Витьке историю не сдать, — уговаривала нас она, — а без аттестата его в армию водителем не возьмут. И батя прибьет.» Жили Повалины напротив школы и, вечно подвыпившего малорослого — метр-с-кепкой папашу Повалина, знали все. Витька Повалин вымахал под два метра и около полутора центнеров весом, однако, почти каждую неделю отец, размахивая ремнем, и поддерживая на ходу брюки, неуклюже гонял его по двору.

«Все директору скажу!» — напирала Ирка Повалина. И мы сдались. Ах не надо было...

Единственным условием было то, что Повалин пойдет сдавать последним, когда уже все «отстреляются». Бедный Витька, как нам потом пересказывали, изо всех сил пытался понять, что же «гонит» ему Додик Зямин. Он даже нацарапал на листочке несколько слов относящихся к Февральской революции. Записал дату начала Второй Мировой войны и перечислил страны-участницы. Третий вопрос «Принципы демократического централизма» Витю добил. «Додик, скотина, чего «выборность»? — заорал он в циферблат часов, совершенно забыв, что связь односторонняя. Представитель РОНО, присутствовавшая на экзамене, ничего не поняла, сделала замечание о «скотине» и только. Ассистентом же на экзамене был наш физик Дмитрий Михайлович. Понаблюдав пару минут за красным от напряжения Витькой, Дмитрий Михайлович, извинившись, вышел из класса.

Минут через пятнадцать Нолик, Додик и, сидевший с ними за компанию в окопе, Веня Дрешер стояли в кабинете директора. Дело раскрутили быстро. «Вам, засранцам, сейчас жизнь испортить — сам потом буду совестью мучиться.» — говорил директор. В этот момент дверь распахнулась, пропуская Витю Повалина. Витька улыбался во весь рот. «Представительше отвечал! — доложил он. — Сказала «вполне», значит сдал. Все сдал!»

«Я тебя сейчас в милицию сдам! — возмутился директор. — Ты, Повалин, хоть понимаешь, что натворил?» «Не-а...» — протянул обалдевший Витька. Минут пять Александр Павлович рассказывал про законы о самодельных приемниках-передатчиках, про пересдачу всех экзаменов, про испорченные характеристики и про то, как «обрадуются» родители. На лице Повалина отражалась напряженная работа мысли.

«Теперь поняли?» — спросил директор, выговорившись. Мальчишки молчали, потрясенные превращением невинной шутки в серьезное преступление. И тут Витя предложил: «А если мы, ну это, в школе ремонт сделаем? Ну там, покрасим, побелим...Тогда как?» И директор, удивленный простотой решения, кашлянув, неожиданно для себя ответил: «Тогда, конечно...»

Веню, как невинно пострадавшего, решили отпустить, в ремонте он не участвовал. Зато остальных, сдававших экзамены с приемником, уговорили быстро. За неделю школа заблестела свежей покраской, потолки были побелены, все окна вымыты. А инцидент предпочли забыть. И забыли бы, но...

Двадцать восьмого августа, перед самым началом учебного года, в местной «Правде» было помещено объявление «Семья Воробьевых с прискорбием сообщает о смерти Александра Павловича Воробьева, директора школы...» и далее по образцу. Фамилия директора была Соловьев, но, он был слишком известен в городе. «Надо же, — удивлялись люди, — даже объявление о смерти не могли напечатать без ошибок!»

В учительской шел педсовет, когда прозвучал первый звонок. «Это правда, что директор умер? А когда похороны? Куда прислать венок?»

«Это ошибка!» — прошипела в трубку завуч, — Он стоит передо мной, доклад читает». Через минуту телефон зазвонил снова: «Какой человек! Как это случилось? Инфаркт?» «Абсолютная ошибка!» — вполголоса объясняла завуч. После десятого звонка она отключила телефон. В конце педсовета в школу начали прибывать венки. Скрыть от Александра Павловича, конечно, не удалось... Он очень переживал, ему казалось, что он что-то упустил, недоглядел. Казавшаяся такой веселой, невинная шутка обернулась жестокостью.

Первого сентября Витька Повалин пришел в школу и во всем признался. «Пошутить я хотел, ну за это, за ремонт, в общем. Все ж тогда в поход ушли по Бугу, а мы как дураки это, красили, в смысле. — излагал Витька. — Ну а вчера я пришел, а мамаша плачет, чтоб я, мол, директора хоронить шел. Так я же не знал, что уже похороны, в смысле, вы ж, того, только по объявлению.»

Александр Павлович молчал.

«Так я все понял, ну что неправильно. — доказывал Витька. — Я же не знал, что такой хай подымется. Так я что предлагаю, а давайте я вашей, в смысле жене ремонт сделаю. Ей же тоже покрасить надо. Я еще Ирку приведу.»

«Повалин, если ты еще хоть слова скажешь, то я об тебя указку изломаю! — заорал директор. — Духу твоего чтоб в школе не было!»

Жена Александра Павловича, узнав о предложении Повалина, рассмеялась: «Как ты мог упустить такую возможность?!» Она работала директором Дома Малютки и, конечно же, внеочередной ремонт пришелся бы очень кстати.

Витька Повалин после армии пришел проситься на работу завхозом. Как раз Старый Шумахер уходил на пенсию. Александр Павлович его принял. Витька долго работал завхозом: ездил на школьном грузовике, чинил вечно ломающееся оборудование, гонял, курящих в туалете мальчишек. Его не боялись, как боялись мы старого завхоза, но никогда не дразнили.

Старый Шумахер работал в школе с конца войны. Никто не знал сколько ему лет, но он уже тогда был совсем седым и казался старым. Появился Шумахер в городе летом сорок пятого. Приехал вместе с женой «на сносях». Жить они стали в школьном подвале. Там же в подвале родился маленький Яша. В сентябре, когда в школе начались занятия, пожарная инспекция потребовала освободить подвал. Шумахер натаскал кирпичей с развалин на соседней улице и слепил маленький домик-сторожку, пристроив его к стене школьного здания. Домик был с печкой, но безо всяких удобств. Считалось, что Шумахеры пользуются туалетом во дворе напротив и воду из колонки берут там же. Скоро у Шумахеров родился еще один сын. Имена сначала Яши, а потом и Бори Шумахеров появились в списке медалистов школы, а Старый Шумахер, прихрамывая, все еще бродил по школьным коридорам, звякая ключами. Мы дразнили Старого Шумахера. Само имя его казалось прозвищем. «Шумахер!» кричали мы ему вслед. Он никогда не оборачивался, игнорировал детскую глупость, как и многое другое в этой суетной жизни.

Жена Шумахера, Вера, работала уборщицей. Тихая, боязливая, от любого громкого звука прятавшая голову в плечи, она очень стеснялась вытатуированного на руке номера, всегда прятала руки за спину и опускала закатанный рукав. Никто никогда не слышал ее голоса. Глаза ее зажигались только когда она смотрела на своего Шумахера. По воскресеньям они часто ходили гулять в парк. Просто шли под руку аллее или сидели на лавочке взявшись за руки, смотрели друг на друга и улыбались.

«Блаженные! Чисто блаженные эти Шумахеры! — возмущались бабушки сидя на скамейках в садике Козицкого. — Ходят как молодожены радуются. Чему радоваться? Ни кола ни двора!»

«Верку свою на войне подобрал!»

«Да кто бы за него пошел, за Шумахера этого! А он не дурак, молоденькую взял, здоровую, чтоб за ним ухаживала на старости.»

Моя тетя Рая, принимавшая у Веры Борю, рассказывала, что таких страшных шрамов как у Веры на животе она, всю войну прослужившая в госпитале медсестрой, никогда не видела.

В год тридцатипятилетия Победы. провожая Шумахера на пенсию, мы впервые увидели его во всех регалиях — девять боевых наград и три нашивки за ранения. В тот же год ему, наконец, дали однокомнатную квартиру. Тридцать пять лет прожили Шумахер со своей Верой в ожидании квартиры, вся жизнь прошла в очереди. А счастливы были так, как только могут быть счастливы люди прошедшие все круги ада.

В конце сентября того же памятного повалинским ремонтом года стали мы случайными свидетелями нестандартного воспитательного мероприятия. На последнем уроке, когда мальчишки лениво перебрасывали мяч на волейбольной площадке, а мы, девочки, болели сидя на подвальном ограждении перед школьным крыльцом, в школу заявилась нестарая еще бабка с тремя корзинами вставленными одна в другую (на базаре распродалась и везет домой пустую тару!). Спросила она директора и была нами со двора до директорского кабинета доставлена. День был теплый, окна у директора были открыты. Через пару минут пошел разговор на повышенных тонах и мы волей-неволей узнали всю историю.

«Как это «при чем»! — голосила бабка. — Чего ж я пойду к Повалиным? Сам он давно мОзги пропил, а мать забитая, слово против не скажет. Ты директор, ты его и усовести. Где ж это видано, чтобы ребенка сделать и как с гуся вода. А ребенок евойный, даже не сомневайся!»

Директор что-то еще пытался возразить, но бабка не давала ему и слова вставить: «Что ж такое делается! Люди! — вопила она. — Он их тута ответственности учит! А моя внучка пусть пропадает! Спортил девку и в солдаты укатил! А директор покрывает! А я в райком пойду и скажу кто воспитывал!»

«Нечаева успокойся! — повысил голос директор. — Что ты на меня прешь, я что ли с твоей Олькой гулял!»

«Не-е-ет, — ехидно пропела бабулька, — ты с Лариской гулял, пока вас на кладбище яврейском не застали. Ты-то сразу женился, долго не уговаривали. Вот примером его и воспитай, Витьку этого!»

Александр Павловия высунулся в окно: «Вайсман, Фирдман, знаете где живут Повалины? Приведите мне Виктора. Скажите срочно.» Он повернулся спиной к окну: «Нечаева, иди домой. Пока из кабинета не выйдешь говорить с Повалиным не буду!»

Бабулька быстренько ретировалась в соседний скверик, где расселась со своими корзинами во всю скамейку, а нас любопытство заставило остаться на нагретом солнцем подвальном ограждении.

В кабинет директора между тем вызвали с урока Сашку Грицана, Гену Костоловского и Максима Рыбкина — признанных хулиганов и двоечников. Прибежал запыхавшийся Витька и скрылся за директорской дверью. Говорили тихо. Потом из кабинета вышли с недоуменными лицами Грицан, Рыбкин и Костоловский. «Чего ему надо было?» — фыркнул Рыбкин. Грицан и Костоловский только пожали плечами.

Протренькал звонок с последнего урока, мы побежали переодеваться. Выходя из школьных ворот столкнулись с Витькой. «Он говорит, смотри на них и это запомни, твой будет таким же оторвой, если в смысле без отца вырастет! А я что, я это, я не хочу чтобы мой...»

Витька Повалин женился. Олька, жена его, родила мальчика, уменьшенную витькину копию, когда сам Витька уже крутил баранку армейского грузовика. Вернувшись из армии, Витька забрал Олю от родителей и поселился с ней в сторожке Шумахера. Оля в тот же год родила девочку. Часто на переменках мы видели ее в байковом халате, перебегавшую из сторожки в школу с тазом пеленок. Она полоскала их в большой раковине в туалете, а потом развешивала по радиаторам в коридоре первого этажа. Пока Оля, напялив поверх домашнего халата синий рабочий, отмывала полы, громко, во весь голос, перекликаясь с техничкой второго этажа, пеленки просыхали. Она складывала их в таз и бежала по скользкой тропинке обратно в сторожку. Вечером после ухода второй смены Витька мыл полы сам. «Олька детей купает, — объяснял он — а я боюсь с такими малыми, еще это, поломаю!» Года через два им дали комнату в малосемейке. Олька сдала малышей в детсад, а сама пошла работать продавцом в молочный магазин на углу Ленина.

После их переезда Шумахерскую сторожку разобрали, двор заасфальтировали.

Место, где стояла сторожка у глухой стены, стало главным пунктом свиданий. «Встретимся на большой у Шумахера.» — уговаривались мы. И со звонком на большую перемену бежали к заветной стенке. Сколько парочек впервые поцеловались «у Шумахера»!

Жизнь продолжалась...