Наталья Шауберт

Как мы сходили в немецкий театр, или смех сквозь слезы.

«Скажите, а Вы любите театр? Любите так, как люблю его я?», — голос Дорониной и эти слова, звучали во мне, пока я надевала вечернее платье, прихорашивалась перед зеркалом.

Наконец-то, устав от прозы жизни и всяческих интеграционных проблем, решила я посетить местный музыкальный театр. Предвкушая и волнуясь, выбрали мы с подругой в репертуаре Хемницкого театра «Летучую Мышь» Иогана Штрауса. В самом деле, ну что может быть более демократичным и космополитичным чем оперетта?

Помню в детстве моя мама — учительница — водила меня на все премьеры нашей музкомедии. Это был для нас настоящий праздник — праздник музыки, огней, какой-то пусть не реальной, но такой легкой и такой светской жизни. Одной из самых любимых моих оперетт была и «Летучая мышь».

А замечательный фильм Яна Фрида? Братья Соломины, Максакова, Удовиченко — просто пиршество остроумия и веселья, бездна вкуса и блестящий юмор. Диалоги — такие искрометные и легкие! Не многие наверное знают, что российский вариант либретто оперетты «Летучая мышь» написал Николай Эрдман, который был настоящим Мастером смеха и блистательным остроумцем. Ведь это именно он подарил нам в детстве мультфильмы: "Приключения Мурзилки", "Оранжевое горлышко", "Лягушка-путешественница", "Дюймовочка", "Двенадцать месяцев" ,"Морозко", "Снежная королева", "Буратино" вся эта кинопродукция обязана именно Николаю Эрдману совершенством своих диалогов и композиций. Он же автор сценариев к таким шедеврам соцреализма, как "Веселые ребята" и "Волга-Волга". Эрдман сочинял интермедии к комической оперетте "Мадемуазель Нитуш" и к "Льву Гурычу Синичкину" в Вахтанговском театре. Ну и конечно блистательные пьесы «Самоубийца» и «Мандат».

Интересно, что написав для российского театра и кино множество пьес и сценариев, Эрдман оставался в тени, такого драматурга как бы не существовало в культурном слое советской литературы.

Нечто подобное произошло и с венским композитором Иоганом Штраусом в годы гитлеровского правления в Германии. В 1938 году Австрия вошла в состав «Великогерманского рейха». Наци занялись пересмотром многих архивов и документов на предмет чистоты арийской крови. И каково же было изумление представителей власти, когда они обнаружили документы, где черным по белому было написано о том, что предки Иоганна Штрауса были... евреями, бежавшими в Австрию из Венгрии! Это значило, что и сам композитор был... (сами понимаете). Представители власти были в замешательстве. После долгих совещаний оригинал документа был надежно упрятан в наисекретнейший архив, а вместо него положена копия, где в родословной Штрауса было все "чисто".

Вот такие параллели.

Но вернемся в музыкальный театр города Хемница, куда отправились мы с подругой, надев вечерние платья и вооружившись хорошим настроением, наслаждаться бессмертной музыкой великого венца.

Уже в начале спектакля я была жутко разочарована и примитивными диалогами и голосами солистов, пожалуй только оркестр был выше всяческих похвал! «Ну ничего», — зевая думала я, «в конце концов закрою глаза и буду слушать музыку». Подруга явно скисла, потихоньку оглядывала зал. И в самом деле — было на что посмотреть! Я пожалуй впервые видела немок в вечерних платьях.

(Среднестатистическая немка мало отличается от среднестатистического немца — таже короткая стрижка, отсутствие косметики, брюки-дудочки и рубашка на выпуск. Только у мужчин она приподнимается на пивном животике, а у женщин на уровне бюста.)

Зал был полон, зрители принимали любимую пьесу доброжелательно и расслабленно. Пожалуй только мы были в неком недоумении и напряжении.

— Подождем второго акта, — успокаивала я подругу, явно не узнававшую на сцене знакомую с детства оперетту. — Маскарад у графа Орловского должен просто очаровать нас и хитросплетением интриг, и прекрасной музыкой, и роскошью бала!

Во втором акте мы просто онемели! Позабыв о красивых позах, достойных нашим нарядам, мы подались вперед, отпрянули, заржали просто и тут же смутились...

Мы «присутствовали» на балу русского графа.

Вы помните «Прощание с Петербургом»? Великого композитора, отвергнутого светской семьей его русской возлюбленной Ольги? Роскошь и снобизм русских аристократов? Штраус действительно был в России, был там признан и любим, зарабатывал бешенные гонорары, поправляя свое финанасовое положение и оставаясь для многих, тем не менее — музыкантом, шутом, плебеем. Возможно наш режисер–постановщик решил взять некий реванш.

На сцену, освещенную весьма скудно, выехала русская печь. Причем выехала не сама — ее выкатили четыре «русские красавицы», явно обложенные подушками — в валенках и серых Гбэшных костюмах. Одинаковые лица, одинаковые прически — две тощие косицы, прямой пробор. Выкатив печь, они встали в позе охранников-вертухаев: руки назад, широко расставлены ноги-столбы в серых валенках, каменные выражения лица. Печь была украшена русскими символами: икона, слегка покасившись висела в изголовии у явно пьяного графа Орловского, (что немудрено, поскольку рядом с ним стояло ведро с надписью «Водка»), конечно же балалайка и роскошный березовый веник.

Роль Орловского исполняла женщина, против чего я собственно не возражаю, поскольку у Штрауса так и было задумано, но вот почему русский граф выглядел этаким монголом: в красной атласной косоворотке, с черной косицей и тоненькой бородкой и усами-стрелочками, я не поняла.

Видимо для постановщика Россия и Монголия слились в единое представление о Руси. Ну в общем — Азия, господа!

«А может это просто карнавальный костюм?», — подумала я с надеждой. Свалившись с печи и пьяно размахивая руками, граф Орловский приступил собственно к приему. Два огроменных казака в красных кафтанах выкатили стол, уставленный чем думаете? Ну конечно водкой и только водкой. Граф ерничал, щипал за попки светских барышень и явно претендовал на роль главной фигуры бала. Летучая мышь нудно отбивалась от притязаний собственного мужа, а блистательная Адель, явно обожравшись алкоголем, вела себя просто, как уличная девка. И только серые фигуры с косицами, да мрачные казаки были спокойны и неподвижны, как постовые у Кремлевской стены. Я оглянулась — публика восторженно воспринимала весь этот фарс, этот ужас и надругательство над милыми героями нежно любимой мной оперетты.

Мы ушли, не досмотрев. Поклялись: «Больше никогда! Только симфоническая музыка и немецкие авторы!» Настроение было испорчено, даже блеск вечерних платьев и одобрительные взгляды мужчин вслед не радовали нас в этот вечер.

Но, время шло, и на афишах театра мы увидели вдруг: Чайковский,«Евгений Онегин»!

Ну нет, это мы должны посмотреть!

Пресса во всю хвалила спектакль: «все арии идут на русском языке», «чудесная музыка, современная постановка» и т.п.

Правда последнее заявление несколько насторожило меня. Я уже видела «Ромэо и Джульетту» в современной обработке — не знаю, может быть я излишне консервативна, но Джульетта в рваных джинсах и Ромэо с ирокезом мной не воспринимаются, ну никак. Хотя я честно старалась отойти от штампов и не быть ханжой и нудилой, как говорит мой сын, неизбалованный классическими примерами театральных постановок.

«Закрою глаза и буду слушать музыку» — в который раз утешила я себя и натянула вечернее платье.

Занавес поднят, звучит чудесная музыка Чайковского. Знакомая дрожь и волнение — я в театре, я погружаюсь в мир музыки и любви. (И пусть я совсем не понимаю того русского, на котором поют солисты и хор, и декорации явно бедны — какой-то стог сена и стол, заваленный яблоками? Наверняка это обиталище ларинских крестьян. Старый самовар на столе и... о Боже! Огромная бутыль с мутной жидкостью.) Но я слышу музыку Чайковского, это уже что-то.

— А режисер явно эрудит, — шепнула мне на ухо подруга, — знает что-то о самогоноварении на Руси.

На сцене появились матушка Татьяны и Ольги и нянька. Я не сразу разобрала — кто из них кто, потому как обе были в платках, в грязноватых сарафанах и явно босиком. Они, пьяно привалившись к столу и опрокидывая стакан за стаканом, резали яблоки и кидали их в медный таз, стоявший под столом. Периодически пробегала девка, с расплетенной косой и с помойным ведром. Мы присутствовали в фамильном имении Лариных.

Внезапно зашевелился стог сена, и из него вылезла лохматая девица в явно несвежей ночной рубахе и соломой в растрепанных волосах. Это явилась из опочивальни Татьяна Ларина.

Весь спектакль проходит она в этой рубахе и каком-то старом халате со множеством пуговиц, которые она то и дело будет расстегивать и застегивать — видимо так, по мнению постановщика, передается волнение влюбленной девушки.

И только Ольга очень выгодно отличалась на общем фоне. Эдакая эмансипэ — в брюках, в высоких сапогах, с хлыстом в руках и , на протяжении всего спектакля , с сигарой в длинном мундштуке.

Ну стоит ли говорить так же, что перед дуэлью Онегин и Ленский хорошо приняли на грудь все из той же бутыли?

Потом, простите меня, я просто ушла. Не зная — надели ли на Татьяну малиновый берет, была ли последняя встреча Татьяны и Евгения исполнена грустью о несостоявшейся любви, или они просто надрались с горя? Не знаю и знать не хочу! Вечернее платье закинула по-дальше в шкаф и поклялась: «Больше никогда! Только симфоническая музыка и немецкие авторы!»

Впрочем, что это я? Это уже было.

А музыкальный театр нашего городка готовит к выпуску оперу «Садко», театралам гарантируют получить массу удовольствий.