Леонид Скляднев

АПОЛОГИЯ РОДИНЫ

"Люблю Россию я, но странною любовью.
Не победит ее рассудок мой..."

В России был год, примерно, назад. Родина производит сложное впечатление. Первые перестроечные бури — развал Союза, молниеносное обогащение одних (немногих) и в той же степени молниеносное обнищание других (многих), неумолчная, во многом пустая, болтовня гласности, безвкусная всеядность новорожденной демократии — можно сказать, улеглись, превратившись в мертвую зыбь повседневного существования, в коем все вышепоименованные явления продолжают иметь место, но в виде редуцированном. А может быть, просто глаз пригляделся и не видит в происходящем ничего особенного — все-таки, я в России со времени отъезда был уже, не соврать бы, шестой раз. И если в первой половине 90-х страна "конкретно" имела вид зоны, то теперь уже — "типа", потуги выглядеть нормальным государством (в Москве даже довольно удачные), но все-таки человек без насморка (без ложной скромности, как я) безошибочно учует неистребимый дух бандитизма (государственного, в первую очередь) и творимого повсеместно беспредела. 70 лет атеизма в качестве официальной идеологии принесли удивительные плоды неверия ни во что и духовной неопределенности. Попытки возродить православие лубочны и отвратительно циничны: вид генерала КГБ Путина, или бывшего комсомольского вождя Чубайса, принимающих причастие у разжиревшего, с на редкость бездуховной физиономией, патриарха, у меня лично вызывают приступ рвоты. А вообще, церквей (кстати, и мечетей) в последние лет пять понастроили много. На мой наивно-удивленный вопрос "чего это вдруг?" шурин (брат жены, сиречь) снисходительно ответил: "Ты знаешь, какие у них бабки?" Комментарии, по-советски сказать, излишни. Я, конечно, далек от мысли, что все в России бездуховны и только о "бабках" думают, но, увы, явление это массовое.

Новыми, невиданными ранее, цветами расцвела после распада Союза нерушимого российская бюрократия. Теперь ведь все — заграница: и Малая Русь, и Белая, и Казахстан, и Таджикистан. Моя родная Самара — перевалочный пункт из Средней Азии в Россию, и азиаты (таджики, в основном) традиционно приезжают торговать на самарском рынке. Теперича все они — иностранцы, а раз так, натурально, обязаны отмечаться в ОвиРе. Чтобы отметиться, следует заполнить анкету на трех листах (на русском, естественно), заплатить пошлину в ближайшем (у черта на куличках расположенном) отделении Сбербанка, выстоять несколько часов в очереди и вытерпеть допрос молодой надменной чиновницы в тугой юбочке, синей ментовской блузочке и с погонами от лейтенанта до капитана. Если анкета заполнена не совсем правильно — от ворот поворот. Весь этот процесс имеет форму откровенного издевательства над едва умеющими писать по-русски таджиками и выцыганивания у последних пресловутых "бабок". В этой связи вспомнилось мне и страшное слово "мафия". Вообще-то, народ мафии не боится. Милиции боятся, ФСБ (не приведи Бог!), ОвиРа. Так что, напрашивается вопрос, кто мафия-то. Тот же добрый шурин (он в сфере торгового бизнеса подвизается) рассказывал, что один его приятель потерял паспорт, а ему позарез срочно ехать куда-то надо было. Попросили помощи у знакомого сотрудника ФСБ (крутился в торговых рядах, охотно принимая скромные дары торгующих). Тот записал на бумажке данные потерявшего, вошел в здание ОвиРа и минут через двадцать вышел с новым паспортом. Для простого гражданина подобная процедура могла бы длиться месяц. Или вот еще случай — из того же верного источника. Как известно, банковская система — в цивилизованном смысле этого слова — в России отсутствует. Банками пользуются только уж совсем крутые олигархи, а рядовой бизнесмен оперирует исключительно "наличкой". Так вот, шурин ехал расплатиться с поставщиками и имел на заднем сиденье сумку с приличной суммой (несколько тысяч долларов). Заехал на заправку. Подъехавший автомобиль ударил его в задний бампер. Шурин выскочил посмотреть, что случилось. Из автомобиля тоже выскочил молодой человек — с другой стороны — открыл заднюю дверцу, схватил сумку, и грабители скрылись в неизвестном направлении. Несчастный шурин пошел в милицию. Следователь Самарского угро выслушал его с отменным вниманием, выразил искреннее сочувствие по поводу случившегося, но с сожалением сказал, что поделать в данном случае решительно нечего. Нет-нет, он знает наверняка, кто это сделал — дагестанская группировка. Она у них в данный момент под колпаком, но время брать еще не настало. Соответственно и деньги вернуть нельзя. Шурин плюнул и пошел домой. А мне с горечью поведал, что ловят только тех, кто нюх теряет и не отстегивает положенного правоохранительным органам. Если же господа грабители неукоснительно соблюдают установленные правила преступного промысла, бояться им нечего. Ворон, как говорится, ворону глаз не выклюет.

И все это на фоне газетных и телерассказов о борьбе с организованной преступностью, на фоне картин лихого захвата нечистых на руку негодяев добрыми мордастыми молодцами в камуфляже. Как сказал однажды покойный генерал Лебедь, вся страна — спецназ, а толку нет. Короче, кого ловить.

Да, вот еще одно наблюдение: великий и могучий русский язык со времени моего отъезда претерпел значительную метаморфозу. Впрочем, чтобы сделать такой вывод, неча и в Россию ехать: включите любой канал российского телевидения и сможете в полной мере насладиться этой музыкой протокола с элементами фени, узнать, что там "будируют" депутаты Думы и что "озвучил" ее "спикер" (да какого же, простите, хрена, не гласный-то?!), получить информацию об услугах "клининговой компании" и обогатиться мнением известного "маркетолога".

И все-таки, когда я приезжаю в Россию, у меня нет чувства, что я в гостях. Черт его знает, люблю ту несуразную страну. Трудно это объяснить в двух словах. Вот, к примеру, покупаю билеты в метро — один обычный, один багажный. Тетка в кассе спрашивает: "Что, много багажа?" — "Один чемодан." — "Большой, что ли?" — "Ну, так." Она машет рукой и понижает голос: "Ну, и не платите. И так уж они цены вон какие сделали — билет-то дорогущий!" За чемодан я не заплатил. Полученная от этого прибыль в деньгах-то, конечно, вовсе незначительной суммой исчислилась. А на душе тепло стало. Это уж, господа, в денежный эквивалент не переведешь. С оговоркой: если человеку тепло душевное дороже денег. То есть, вот оно: злая власть (они, которые цены вон какие сделали) и люди добрые, душевные. Нет, понятно, не так уж прямо население российское математически делится на две вышепоименованные неравные части. Понятно, и среди тех, кто правит, один получше, подушевнее, а другой — совсем уж злыдень, и среди "людей" и подлецы, и звери настоящие встречаются. Но все-таки, так я вижу, в России это разделение — на добрых и злых — заметнее, чем в Европе, или в Соединенных Технологических Штатах. Там оно сглажено дотошностью законодательства, привычкой законодательство сие неукоснительно соблюдать, издавна заведенным порядком сытой устроенной жизни. Этакий общественный договор, принятый всеми: "да" и "нет" не говорите, черный с белым не берите — и правят себе бал в собственное удовольствие. Культу-ура, блин.

А в России несчастной — крайности одни. Если уж деньги у кого на уме — так одни только деньги и ничего больше, а если не деньги — так и вовсе денег нет ни гроша. Разве же так жить можно? Вот и выходит, что Россия — страна конца света. В ней добрые — добрее, чем везде, а злые — злее, чем везде. А что такое конец света? Это, ведь, перед Страшным Судом — когда добрые совсем добрыми станут, а злые — злыми совсем. То есть, полнота времен исполнится. Тогда и судить можно.

Поэтому, неправильно сказать, что Россия — исторически отсталая. Она — самая-самая передовая. Потому что в ней всякая вещь до крайности доводится, сиречь, к истине своей приходит. И вот, опережая всех, полным ходом "наш паровоз вперед летит" — к Самому Последнему Концу. Собственно, и все туда следуют. Правда, с меньшей оголтелостью и делая вид, что совсем в другую сторону.

Вот такая, господа, апология Родины. Апология, как видите, религиозная, христианская. Не рациональная, не рассудочная. Не всеми приемлемая. Ну, тут уж... Как рассказывал западник Герцен, все их горячие споры со славянофилом Хомяковым заканчивались одинаково. Хомяков: "Так веру надобно иметь!" Герцен разводит руками: "Нету, батенька." Хомяков: "Ну, на нет и суда нет."

Еще могут сказать: "Что ж ты, соловей, сладко так о России поешь, а сам-то, гляди, во-на где?" И то правда. И нечего мне на это ответить. Вернее, есть, что, конечно. Да ведь это же — жизнь пересказать. Кто слушать-то будет? А-а-а... Лучше выкрикнуть в запале обиды: "А я вот вернусь!" Не поверят. А я, может, и вправду когда-нибудь, когда, например, сын на ноги встанет, вернусь? Только, что делать-то там буду?